Любимая, как жаль, что мы не виделись давно,
Поверь мне, я безумно по тебе скучаю!
Сегодня я решил, что напишу письмо,
О том, о чем при встрече умолкаю…
Знай, в моем сердце прячется любовь
И чувства все сильней, а ты все дальше…
Я перемен не жду, надеюсь вновь
Что встретимся и будет все как раньше.
Мне дорог взгляд твоих зеленых глаз,
В них даль морская берег укрывает,
Я только в них хочу тонуть и каждый раз
Лишь твоя страсть меня так губит и спасает.
Прости за капельки дождя, что по щекам
Так часто медленно стекали в твою душу,
Зачем я обижал тебя? Не знаю сам…
И почему небрежно твой покой нарушил…
Я помню ласку твоих нежных рук всегда,
Сейчас как будто к ним я прикасаюсь,
По голове так мило гладишь ты меня —
Пусть это сон, но я проснуться не пытаюсь.
Хочу обнять тебя с дороги, не спеша
И прошептать тебе на ушко: «Обожаю!»
Ах, если б видел белый свет, как хороша
Твоя улыбка, когда я тебя ласкаю!
И в этот миг, когда мы вместе, покорюсь
Я всем желаниям твоим и не напрасно,
Вновь как безумец сотни раз в тебя влюблюсь,
Ах, если б видела сама, как ты прекрасна!
Не знаю, если все успел тебе сказать,
Пойми, судьба нас лишь на время разлучила.
Взамен на все, что только можно обещать,
Я лишь прошу, чтоб ты меня еще любила…
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
