1.
В этой жизни, мон шер, ничего не ново.
Будет все, что когда-то уже в ней было.
И пока не остыло совсем светило,
петь в лесу скворец и грустить корова
на лугу, задумчиво двинув челюсть,
будут, даже если тупой бэкграунд
этот греет компьютер дородной фрау
или мистера жжет мониторы через.
Будет море любви и любовь у моря;
время сеять, бросать, собирать и кушать;
время слышать, и в уши вставлять беруши;
и возможно, берет полыхать на воре
будет ярко, а, в общем-то, просто будет
тлеть все то, что потухнуть пока не в силах,
то есть, именно самая лажа в жилах
тех животных, которые, где-то, люди.
Так, мон шер, они сами себя назвали,
написали книжек, напели песен,
а копни, то обычная вроде плесень,
что в глубоком подвале у тети Вали –
что-то вроде простой aspergillus niger,
что-то вроде: убей меня, сука, нежно –
будоражат вены, ласкают вежды,
а за пазухой гнет и в кармане фига...
2.
В этой ж.., шер ами, такова природа,
ничего не ново и все проходит.
Суета сует. В пресловутом броде
нет не то, что огня, самого-то брода
не отыщешь в огне, в полынье, в болоте
недоразвитовыстраданных слов. Amen.
Но слова, не родившись еще словами,
застревают во рте, нет, в роту, нет, в роте
и друг с другом болтают в таком разряде:
«Тут уютно. Хоть, в принципе, мы – и птицы,
упорхнешь, то обратно не воротиться».
а) Мирно какает птичка на шляпу дяде.
б) Дядя слезно брезгливо снимает шляпу:
Ах, ты ептыть,– на «птичьем» воркует, тая
умилением. в) Все, упорхнула стая,
запяточками весь небосвод заляпав.
Нарисуй, мон шери, себе ту картину:
он мечтал бы, по-жизни, сказать иначе.
Смотрит в небо, стоит и тихонько плачет
от глухой немоты и немого сплина
словно монстр, потерявший вторую спину;
как ботинок, перчатка, чулок без пары;
как копна, что рассыпалась без стожара;
как усталый колосс на ногах из глины…
3.
В этой жизни, шери, все, до боли тленно.
Да и после нее все, как есть, истлеет.
Кто-то станет мудрее, а кто-то злее.
Мон ами, я скажу тебе откровенно:
В глубине живота все свой вес имеет,
а точнее, ничто не имеет веса,
кроме боли, хоть бога пытай, хоть беса.
Это, вроде, у каждого свой IMEI –
отпечатки пальцев души и сердца
в дактилоскопической карте боли.
Хочешь, камнем ныряй, хочешь, плавай кролем;
закоси под дурня, под иноверца:
невесомо затылок придавит тенью,
стетоскопом своим сосчитает ребра,
на груди добродушной свернется коброй,
даст откушать яблоко откровений
матерь-боль (И в мельчайшей крупинке света
тоже плевел хотят отделить от проса).
И когда закончатся все вопросы,
то не станет меньше, поверь, ответов…
В этой жизни, мон шер, ничего не ново.
Будет все, что когда-то уже в ней было.
И когда остынет, вконец, светило,
все опять повторится: в начале Слово,
а за Словом все то, что имеет вес…
Прекрасное время - ни дел, ни забот,
петух, слава богу, еще не клюет.
Друзья? Им пока не настал еще срок
трястись по ухабам казенных дорог.
Любовь? Ей пока не гремел бубенец -
с поминок супруга - опять под венец.
Век минет, и даром его не труди,
ведь страшно подумать, что ждет впереди.
И честь вымирает, как парусный флот,
и рыба на брюхе по грязи плывет.
Прекрасное время! Питух и байбак,
я тоже надвину дурацкий колпак,
присяду с набитою трубкой к окну
и, сам не замечу, как тихо вздохну.
Творец, ты бессмертный огонь сотворил:
он выкурил трубку, а я закурил.
За что же над нами два века подряд
в ночи близорукие звезды горят?
Зачем же над нами до самой зари
в ночи близоруко горят фонари?
Сидит мой двойник в полуночной тоске.
Холодная трубка в холодной руке.
И рад бы стараться, да нечем помочь, -
Уж больно долга петербургская ночь.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
