захлопнул дверь, закрыл на ключ.
стучу-стучу,
но не пробиться.
топчусь замёрзшей жалкой птицей,
звучит царапаньем карниз.
мой мир завис,
и время встало,
и мёртвый штиль -
зеро, ноль баллов -
ток волн любых остановил.
твой взгляд ресницами зашторен,
и гулких звонов колоколен
я избегаю и хочу,
но всё ж молчу.
твоя вселенная закрыта.
дотрагиваюсь до руки -
она тепла, нежна, безвольна.
я понимаю: даже школьным
звонком, что улицу трясёт,
мне не попасть в твои пенаты,
где я – нон грата.
нон грата? я? так мы раздельны?
ещё нас можно разнести,
разнять и алгеброй поверить?
мы не одно, а параллельны?
есть пограничные мосты,
таможня, занавес железный?
«музыку я разъял как труп»…
быть каждый сам себе Сальери,
отрезать такты флейт и труб,
а скрипки запереть в вольере,
и нас-симфонию рассыпать
на две отдельных стопки нот,
альтовый ключ вонзив в живот…
но солнце так усердно бьёт
в окно слепыми кулаками,
так голосист синичий слёт
под вымытыми небесами,
так нитей между нами дрожь
от напряжения устала -
и ты рукой ко мне идёшь,
и хлынул щедрый летний дождь
растаявшего металла.
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
