|
Статус есть только один — человек, остальное — должности (Евгений Гришковец)
Поэзия
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
ПРОРОК (Цикл стихов, посвящённый памяти Владимира Высоцкого) | ПРОРОК
Жестокий рок. Тяжёлая утрата.
Ушёл пророк до срока в невозврат.
Кто виноват? Да это ж мы, ребята,
локтями Землю двигали назад.
Валили на него мешки с размаху.
Нашёлся, пахарь. Так давай теперь вези!
Тем более что парень ты «рубаха»,
и прёшь, как трактор, по любой грязи.
Что? Тянешь? Так давай ещё навалим!
Мы посидим, а ты давай паши!..
Пророк теперь стоит на пьедестале,
а мы меняем души на гроши.
«ВСЁ НЕ ТАК….»
«Все не так…» - эта фраза, как плетка,
обожгла задремавшую Русь,
и народ, одуревший от водки,
ужаснулся: «Куда я качусь?..»
«Все не так…, все не так ведь, ребята, -
Надрывался густой баритон. –
Ничего для вас больше «не свято».
Превратили вы в плаху амвон.
В шутовстве и придурошной удали
вы бежите от жизни в кабак.
Преисподнюю с раем вы спутали.
«Все не так…, все не так…, все не так…»
И народ, понемногу трезвея,
озираться стал по сторонам.
Но от этого лишь веселее
становилось его палачам.
Наточив топоры поострее,
усмехались они про себя:
«Ну, народ православный, смелее!..
Как ты любишь, «росу пригубя»,
подходи к краю «братской могилы»,
на колени встань и наклонись.
Ниже голову! Ниже, мой милый!..
Мордой в землю сырую уткнись!..
Разбудил тебя этот хрипатый,
поломал тебе кайф, сволота!..
Ничего ему, видишь, «не свято»…
И страна ему, видишь, не та….
«Склон плющом все увить» он пытается,
а того, дурачок, не поймет,
что любому, кто не напивается,
страшен смерти оскаленный рот…
Не хрипел бы он, этот кликуша –
не дрожал бы ты, бедненький, так.
Размахнусь-ка я, а ты послушай
его песенку про «все не так…»
НУ ВОТ И ВСЁ…
Ну вот и всё. Окончен долгий спор.
И не допел,
и не дожил,
недолюбил…
Хотя не надо!
Не надо слов! Могильная ограда.
И ворон на ограде:
«Never more».
Пришли друзья, плиту полили «Двином».
Остатки – по стаканам.
Разговор:
- Он не любил, когда стреляют в спину,
но не любил и выстрелов в упор.
- Он выступал всегда и всюду против
звериного мещанского оскала.
Он бил мещан, пригревшихся в болоте,
жил ярко, на износ. И вот его не стало.
Ушёл пророк с планеты в невозврат.
Враги (их много у него) безмерно рады.
Друзья и близкие (их горсточка) скорбят.
Он не дожил
и не допел,
не долетел,
но стоп! Не надо!
Не надо слёз.
Пророкам слёзы не нужны.
Могильная ограда, и ворон на ограде:
«Never more».
КОНИ ПРИВЕРЕДЛИВЫЕ
Бесстрашный жокей подхватил эстафету,
и кони его сами ринулись вскачь
туда, где сгорает парижское лето,
где пальцами скрипку терзает скрипач,
туда, где все павшие воины живы,
где стелы стихов вдоль дорог полегли,
где ветер листает те самые книги,
которые мы написать не смогли;
где Гамлет охрипший кричит «Аве, Отче!»,
где пьяный Есенин короткий свой век
закончит в петле, когда в зеркале ночью
привидится чёрный ему человек;
где выстрел и боль, и предсмертные стоны,
и тот истерический, жалобный крик,
которым зайдётся в толпе похоронной
у ямы на кладбище Лилечка Брик;
где, тонкой ладонью от ветра укрытая,
дрожа язычком, оплывает свеча,
где сцена из юности полузабытая:
бретелька тихонько сползает с плеча;
где люди в вагонах с родными прощаются,
и души их рвутся из тел в облака,
растратив все силы, навеки отчаявшись,
и машет вослед им любимой рука;
где линии судеб людских перекрещены,
где Понтий Пилат тьмой зловещей укрыт,
где пьют Мастера, как навеки завещано,
свой творческий пыл из своих Маргарит;
где шпиль Петропавловки в ряби канала,
аптека, фонарь, незнакомки шаги;
где гроб, из которого тело пропало,
и крест, и толпятся друзья и враги…
Талант не простят. На судьбу ты не сетуй.
Хрипи себе. Больно ударят – не плачь.
Тебе удалось подхватить эстафету,
и кони твои уже ринулись вскачь.
НА ВАГАНЬКОВСКОМ
На престижном Ваганьковском кладбище
побывать мне вчера привелось.
Хоронил своего я товарища.
Представляете? Место нашлось!
Там у входа, напротив часовенки,
средь гранитных и мраморных плит
весь из бронзы, сверкая, как новенький,
сам Владимир Высоцкий стоит.
А в киосках торговля налажена:
диски, майки с портретом анфас.
Тридцать лет уже, как нефтескважина,
он работает мёртвый на нас.
Каждый день его яркой, насыщенной жизни
продаётся сейчас с молотка.
А о том, кем он был в нашей бывшей отчизне,
мы сегодня забыли слегка.
Только изредка лишь, ненароком
прокричит кто-то хрипло и зло:
«А ведь он оказался пророком!
И куда ж это нас занесло?!»
Я смотрел на гримасу отчаянья,
на коней, на гитаровый гриф
и всё думал, что нет, не случайно
на могиле цветов нет живых. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
I
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973 |
|
