Надо бросить свои неврозы, свои истерики, свои утра, случайные, мыльные, словно в телике, где ложишься с мачо, а утром встаешь с бездельником, где весь мир – твой друг, а дружишь всегда не с теми ты. Надо хлеще, обширней, гуще, с тоской, с потерями, лишь бы только не угол, липкая серость терема, где в бесцельной давке ты скомкана и потеряна.
Надо бросить думать, что в жизни ты просто ноготь – незначительна и растешь себе понемногу. Надо взять за правило вовремя есть, брить ноги и казаться миру безгрешной, весенней, новой, да чтоб это не фокус, трюк, театральный номер, а по жизни… сущность твоя и нутро, и норма. Хватит красться, ползти, пресмыкаться, как мышка в норке. Напролом! всех тварей гвоздить, словно Чаки Норрис.
И пора бы выбросить черный дурацкий свитер. Дальновидной сделаться, жесткой… министром Витте! А еще прикончить гнилую, шальную свиту глупых мыслей…
а завтра приедет Виктор.
Виктор пахнет медом и галстуки носит в тон своим светлым кудрям и бежевому пальто, он такой ослепительный, будто бы золотой. Он похож на победный номер в дурном лото: для тебя - последний, счастливый, для всех – не тот. Я в его руках крошусь на клеточки, как батон, он во мне отдается, течет по мне, словно ток. А потом пропадает… На сколько, зачем, за что? Я когда вишу у него на руке и шепчу: «постой», понимаю, что он - для всех.
Для меня – не тот!
Завтра надо выгнать его, накричать безжалостно, чтобы легче ему и быстрей от меня бежалось, чтоб он не начал в ответ кусаться, беситься, жалиться…
Надо снова привыкнуть бегать, вставать пораньше, чтобы свод небес был волнителен и оранжев, чтобы плыть в тишине, как будто не город – ранчо.
Надо бросить скучать, зализывать швы и ранки,
Не забыть сегодня сходить и купить баранок.
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
