" Город, город, город...
Ты- татарин. Я- крымский князь.
Я в плену и тебе я дорог.
Ты натешишься мною всласть..." (А Крупп )
Это время, застывшее намертво, там где темно,-
Это звездная ночь в заполярье. И месяц, как год.
Это жизни твоей беспросветное, злое кино.
Это ветер. Дыхание смерти пустынных широт...
За равнодушье, сырость, холод, за быт нелегкий, снег и ветер я ненавижу этот город,- он самый серый на планете. За мрак от туч свинцовых. Лето промозглое, без солнца… Осень с крупою снежною. Здесь света так мало. Даже ночь привносит его чуть больше. ( Ночью небо здесь чуть отраднее для взора). Он- полюс холода. А впрочем, мне тягостен проклятый город…
В нем замирает жизнь, как в коме. Он никогда не станет ближе. Что нам осталось, дома кроме? Я этот город ненавижу. Он проклят, видимо, с рожденья. Не в добрый час он, видно, зачат. Он- порождение сомненья с его подругой- неудачей. За мертвое теченье Леты в его стенах, в его утробе, я ненавижу город этот, в снегах лежащий, как во гробе.
Его историю, "пророков", его вождей и кровь предательств и летопись его пороков и ложный свет "Его Сиятельств". Его балы, театры, ложи и барельефы и картины. Фасадов блеск за тонкой ложью и пыль веков в дворцах старинных... Его дворы, в которых темень и лестниц мрак, и грязь окраин. И смог и треснувшие стены, подвалов ужасы и тайны.
И днем и ночью. Вечер, утро,- холодный, мрачный и свинцовый, в нем неба свод так низок, будто и нет на всей земле иного. И есть ли где-то лето юга? А здесь, подняв от ветра ворот, бредем, цепляясь друг за друга. Я ненавижу этот город. Я ненавижу снег и холод и стылых одиночеств скуку. Я ненавижу этот город, в котором мы бредем по кругу...
И свет искусственный и яркий его роскошных магазинов. Его мосты, решетки, арки, его стеклянные витрины. И мусор фраз и просто мусор,- бачки, помойки... Сани, лыжи,- с их неизменным к паркам курсом. Я этот город ненавижу. Его кафешки и конфеты, его дежурные улыбки, я ненавижу город этот,- его дела, его ошибки.
Его болота, воздух странный и климат гибельный и скорость, с которой он наносит раны. Я ненавижу этот город...
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
