Без троп и без дорог несётся мой Мерани
И ворон каркает вослед в рассветной рани,
Но нет преграды скакуну и нет предела...
Развей же мрак мой на ветру, скакун мой смелый!
Ты пролетишь сквозь дождь и грозы,
подковой звонкою едва коснувшись гор.
И сократишь моих скитаний прозу,
и унесёшь в неведомы простор!
Не устрашат тебя ни бурь смятенье,
ни ледников высокогорных хлад.
Меня ты не жалей и на скаку метельном -
глаз не коси и не смотри назад!
Отчизну я свою покину, оставлю сверстников,
лишу себя друзей,
Родных я от себя отрину
и не услышу милой сладостных речей.
Где остановит ночь твой бег,
там будет мой рассвет и там моя земля.
Лишь звёздам, озаряющим ночлег,
души своей открою тайну я.
Любви последний стон солью я с песней моря,
Порыву твоему неистовому вторя.
Лети прекрасный мой скакун в свои пределы
И мрак души моей развей, скакун мой смелый!
Пускай же похоронят одного,
не на земле отцов навеки милой;
Возлюбленная сердца моего -
слезой не оросит моей могилы.
Её мне выроет на воле
отшельник-ворон средь сухих песков.
И вихрь неистовый укроет
землёю мой могильный ров!
А коршунов тоскливый долгий крик
заменит плач моих родных и близких
И вместо слёз, любимая твоих -
падёт слеза росы, хрустально чистой.
Лети вперёд, Мерани мой,
за грань предела.
В согласье быть всегда с судьбой -
не наше дело!
Пусть уничтожен буду ею - умру безвестный!
В её оковах нам с тобой отныне - тесно.
Неси, прекрасный мой скакун, за грань предела
И мрак души моей развей, скакун мой смелый!
Пусть я на гибель обречён, но не напрасен
души моей высокий взлёт,
А путь тобой проторенный - прекрасен;
он никогда быльём не порастёт.
За нами вслед помчатся скакуны,
неся моих духовных побратимов.
Мы облегчим им путь, пускай летят они
сквозь судеб мрак в простор необозримый.
Без троп и без дорог несётся мой Мерани,
И ворон каркает во след в рассветной рани,
Но нет преграды скакуну и нет предела...
Развей же мрак мой на ветру, скакун мой смелый!
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
