Мне всегда хотелось почитать двух граждан. Сару Тисдейл из книжки Брэдбери, у которой почти нет русских переводов. И этого самого пьяницу Цурэна. Даже и не знаю, кого больше. Спасибо "переводчику" со стругацкого :)
А мне очень хотелось чуть-чуть побыть пьяницей Цурэном. Но, как обычно, от задумки до готового текста прошло несколько лет. Реально, года четыре хотел написать, но не знал с какой стороны подойти. А вчера решил, что все дело в том, что у меня сонет как форма не вызывает никаких эмоций. Значит, пусть будет не сонет. И за два часа написал.
Кстати, вот большая книга переводов Сары Тисдейл. В прошлом году вышла:
http://www.ozon.ru/context/detail/id/6292994/
Формально: что касается «перевода», то хотелось бы увидеть именно сонет.
Что касается стиха самого по себе (без предисловия. Кстати, сам текст Стругацких довольно «плоский». имхо.), то принимаю только вот этот кусок :
«…Как тяжелы листы с твоих дерев,
Отчизна, как воняют гнилью рясы
твоих попов. Как блещут медью лбы
твоих вельмож. Ты любишь наше мясо
и нашу кровь. В пустых глазах толпы -
грядущего пожарища сполохи.
И, глядя в нас, дрожит от страха тьма.»
….
И я уйду. Не потому, что трушу,
а потому, что воздух твой нечист...»
может, кстати, «глядя в них»?
Остальное в стихе (для меня) диссонирует с темой и стилем. Особенно аллюзия «Куда деваться, если у эпохи ни совести, ни чести, ни ума?» по причине её сатирическо-юмористического оттенка, по-моему, слегка здесь неуместного. «Игра» с «листами» и с «душой»: в начале стиха смущает не естественностью (как это лист так уж может, с такой страшной силой брякнуться на душу, думаю, что у Цурена сонет был, скорее, ностальгический, с тоской, с любовью), в конце же напрягает некой «каламбуристостью», что ли, точно суховатая, формальная примесь к живой боли, не приемлющей «кудрявостей» в своём выражении.
Про попов - понравилось.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.