Мне всегда хотелось почитать двух граждан. Сару Тисдейл из книжки Брэдбери, у которой почти нет русских переводов. И этого самого пьяницу Цурэна. Даже и не знаю, кого больше. Спасибо "переводчику" со стругацкого :)
А мне очень хотелось чуть-чуть побыть пьяницей Цурэном. Но, как обычно, от задумки до готового текста прошло несколько лет. Реально, года четыре хотел написать, но не знал с какой стороны подойти. А вчера решил, что все дело в том, что у меня сонет как форма не вызывает никаких эмоций. Значит, пусть будет не сонет. И за два часа написал.
Кстати, вот большая книга переводов Сары Тисдейл. В прошлом году вышла:
http://www.ozon.ru/context/detail/id/6292994/
Формально: что касается «перевода», то хотелось бы увидеть именно сонет.
Что касается стиха самого по себе (без предисловия. Кстати, сам текст Стругацких довольно «плоский». имхо.), то принимаю только вот этот кусок :
«…Как тяжелы листы с твоих дерев,
Отчизна, как воняют гнилью рясы
твоих попов. Как блещут медью лбы
твоих вельмож. Ты любишь наше мясо
и нашу кровь. В пустых глазах толпы -
грядущего пожарища сполохи.
И, глядя в нас, дрожит от страха тьма.»
….
И я уйду. Не потому, что трушу,
а потому, что воздух твой нечист...»
может, кстати, «глядя в них»?
Остальное в стихе (для меня) диссонирует с темой и стилем. Особенно аллюзия «Куда деваться, если у эпохи ни совести, ни чести, ни ума?» по причине её сатирическо-юмористического оттенка, по-моему, слегка здесь неуместного. «Игра» с «листами» и с «душой»: в начале стиха смущает не естественностью (как это лист так уж может, с такой страшной силой брякнуться на душу, думаю, что у Цурена сонет был, скорее, ностальгический, с тоской, с любовью), в конце же напрягает некой «каламбуристостью», что ли, точно суховатая, формальная примесь к живой боли, не приемлющей «кудрявостей» в своём выражении.
Про попов - понравилось.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.