Жара дремала, всё уже изведав.
Тянулись дни, простые и ничьи
в карьеры, где купалось лето,
и засыпали рыжие ручьи.
Итак, был день с ушедшей электричкой,
с платформою и лестницей в траву.
Был ветер осторожный, как отмычка,
на ощупь проходящий сквозь листву,
вникающий в теснейшее скопленье
фигур листвы, где каждый третий знак
кивал назад, на плотные деревья,
а жесты сучьев, полных недоверья
ещё тесней смыкали полумрак.
Там было две тропы – одна следила
за той, что шла по следу ручейков.
Там были заросли, в которых шевелило
вихры глазастой тени, и в затылок
дышавшие под видом облаков.
Там каждый раз непознанная малость
сминалась очевидностью пятна…
Так начинался лес. Так начиналась
таинственность бессолнечного дна…
Во всяком случае, наверное, одна
загадка начиналась с паутинки,
как часовой пружинки на траве...
Внезапно оглянись, сойдя с тропинки, -
и кто-то быстро спрячется в толпе.
Итак, был путь по мху. Итак, был следом
ручья подгляд и сонная беседа…
И кто-то впереди мелькнёт в стволах, как бы
отвлекшись от прогалин и тропы…
Но, впрочем, длительной и согнутой фигурой
являлось озеро внезапное с прищуром
кинжальной зыби с краю и вдали;
являлись ясность вместе с партитурой
полузатопленных тростинок на мели,
кивающих друг другу без утайки...
Сливался лес на дальнем берегу
и звуки волн, шипящих в мелкой гальке,
и чем-то потревоженные стайки
незримых птиц, иголками в стогу
мелькавшие, и спящий над дорожкой
мушиный зуд по плечи, как затон...
Загадки рассыпались понемножку
на множество понятий и имён...
А кто там был – почём нам знать! А пуще –
зачем нам знать, когда, лицо склоня,
седой слушок, от влажности идущий,
шепочут на ухо, согласными звеня;
когда под свист и эхо отдаётся
не то зевок, не то ответный зов
на душный плеск и шалости лесов,
хлебнувших тины прямо из болотца
под жалобы комарьих голосов...
Понятно ли? Не очень, мне сдаётся.
Древесный мусор вылизан в строку
озёрной влагой сонно льющей пули.
Лес неподвижен в принципе, как улей,
с гудением, теснящимся к летку...
Но по верхушкам – словно бы спугнули,
замельтешит и прыснет на бегу.
И только шёпот: «Кажется – уснули...»
услышат на далёком берегу.
Э. Ларионова. Брюнетка. Дочь
полковника и машинистки. Взглядом
она напоминала циферблат.
Она стремилась каждому помочь.
Однажды мы лежали рядом
на пляже и крошили шоколад.
Она сказала, поглядев вперед,
туда, где яхты не меняли галса,
что если я хочу, то я могу.
Она любила целоваться. Рот
напоминал мне о пещерах Карса.
Но я не испугался.
Берегу
воспоминанье это, как трофей,
уж на каком-то непонятном фронте
отбитый у неведомых врагов.
Любитель сдобных баб, запечный котофей,
Д. Куликов возник на горизонте,
на ней женился Дима Куликов.
Она пошла работать в женский хор,
а он трубит на номерном заводе.
Он – этакий костистый инженер...
А я все помню длинный коридор
и нашу свалку с нею на комоде.
И Дима – некрасивый пионер.
Куда все делось? Где ориентир?
И как сегодня обнаружить то, чем
их ипостаси преображены?
В ее глазах таился странный мир,
еще самой ей непонятный. Впрочем,
не понятый и в качестве жены.
Жив Куликов. Я жив. Она – жива.
А этот мир – куда он подевался?
А может, он их будит по ночам?..
И я все бормочу свои слова.
Из-за стены несутся клочья вальса,
и дождь шумит по битым кирпичам...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
