Если тебе понадобится рука помощи, знай — она у тебя есть — твоя собственная. Когда ты станешь старше, ты поймешь, что у тебя две руки: одна, чтобы помогать себе, другая, чтобы помогать другим
- Да, слава- не рабыня, не жена. Сегодня любит… Завтра же- вольна… Как ветер, переменчива. Но, право,- что из того? Есть памяти цена!..
часть 2
… Простуда, нервы, слезы и тоска, потом Италия, Ла Скала… боль в висках… Устав о нездоровье размышлять, она решилась бросить танцевать.
И даже, временно с афиш и сцен пропав,- как леди Кембелл,- знатной дамой став,- явила мужу свой нелегкий нрав…
- А Тирадритто? Кем он был в те дни?
- Лакеем старшим. В Англии они собрали труппу. Леди не смогла прожить без сцены. Все ещё мила, под маскою решилась выступать,- с цыганами фламенко танцевать. Нет, каково?! - Лорд Кембелл точно спятил,- жену не видя более в кровати, устроил ей неслыханный скандал.
Но мысли Мариетты занимал таинственный дуэнде- дух искусства. Её влекла та исступленность чувства,- на грани мистики… Как обнаженный нерв, к истокам этой силы припадая, себя стихии темной отдавая, ( но все же, одержав над нею верх !), не потерявшись в омуте безумья, волшебница, сильфида и колдунья,- она имела бешеный успех!..
…Её влекла таинственная мощь, известная всем магам от искусства,- что возникая снизу, от подошв- вползает в кровь и обостряет чувства,- змея, что даже музу гонит прочь,- покровом черным- царственная ночь- накрыла Терпсихоры страстной дочь.
Испанских юбок скрыли кружева жену беспечную влиятельного лорда. Как водится,- крылатая молва, её приговорила очень твердо к изгнанию,- презрев её права сиять открыто в ложах и дворцах, влиятельных приемных и домах… Она лишь фыркнула. ( Особенная гордость- за совесть и талант, а не за страх, царить волшебницей на сцене и в умах! )
- Догадываюсь, что английский лорд едва ли мужем был ей с этих пор…
- Ей брак в ту пору хуже стал веревки,- не вынеся подобной обстановки, она опять сбежала, очень ловко. Сюда, во Францию. Богиня и плутовка, кружилась в темпе южных тарантелл. С губами цвета спелого граната, прелестна, даже в возрасте заката, с лицом, белее чем гримерский мел, была ещё успешней, чем когда-то.
Она стяжала роскошь,- черт возьми- привязанность барона де Шальми, (который разорился безвозвратно,- все состояние спустив за особняк, кареты, ложи, негритоса- служку…) Но он свою неверную подружку, приревновал. (Без этого никак не обошлось.) Барон теперь был беден, ворчлив, занудлив, тучен, странно- бледен… И вот досада,- вскоре он письмом простился … Впрочем, ей оставил дом. Писал, что болен, стар… ( Пустой предлог! Ну , чем ещё он оправдаться мог ?! )
Она скучала. Без прямого дела- театра,- от расстройства погрузнела… Три года пронеслось без перемен… Когда и особняк давно в залоге, припомнилось, что « волка кормят ноги»… ( Она согласие дала Порт- Сен- Мартен, пусть не на первых, на вторых ролях ). Теперь она почти узнала страх остаться невостребованной, старой… Её не звали. Как всегда, в умах царили юные Цирцеи. И не даром в привычном карнавале новых дней Амур беспечный позабыл о ней…
- Едва за сорок и почти забыта! Однако, с ней был, верно,- Тирадритто? Я думаю, что годы для друзей прошли не столь стремительно и тускло,- они, владея силою искусства, могли бы многим рассказать о ней?..
- Известно! Так они старели оба, но вместе шли от младости до гроба… Без денег. Лишь она и Тирадритто,- две знаменитости, изрядно подзабытых. ВзялИсь устроить танцев вечера, припомнив все, что минуло вчера. Устои жизни в городе не святы,- так, иногда в углу играли в карты- то в покер, то в кинга, то в баккара. Но проигравший пригрозил судом, их танцы обозвав « Игорный дом». И вот однажды, за игрою взяты, танцоры не успели бросить карты,- полиция нагрянула с утра.
В участке было холодно. Арест случился в феврале. И в арестантской конечно, не нашлось приличных мест. В трико балетном, в юбочке испанской, она дрожала сутки под замком. И, наконец, отпущенная в дом, слегла с простудой. ( Здесь уж не до танцев,- едва избегнув и суда и санкций,- перебивалась как-то. Но с трудом ).
Все этот кашель… Месяц до весны, противный дождь,- подобие тумана- висел неделями. А ветер непрестанно скулил за окнами… Мучительные сны о прошлом, об Италии прекрасной, о теплых днях у моря, небе ясном- воспоминанья детства и страны…
Однажды в ночь, Гульельмо дохромал к аптеке, где просил каких-то капель. Вернулся с ромом. После с горя зАпил. А Мариетту кашель донимал,- возможно, астма. Видно, в эту ночь ей Тирадритто не сумел помочь,- она скончалась здесь же, от удушья…
- Возможно, для неё был выход лучший бежать из этой жизни нищей- прочь?..
- Но денег не было платить за катафалк. Гульельмо заложил в ломбард подделку- подложные сапфиры. За безделку он тут же в заключение попал… Отпущен по болезни, на свободу, он жил в ночлежке, где-то больше года, был болен стар и сильно тосковал. Он часто это место посещал. Я здесь же, из беседы с ним, узнал историю его и Мариетты. Они должно быть рядом, в "лучшем свете"- все в прошлом и закончен жизни бал…
Но я о них новеллу написал,- теперь я Вам хочу признаться в этом…
- История занятна, хоть грустна.
- Весьма обыденна концовкою она… Вы думали синьор, как часто слава в искусстве и капризна и лукава?..
- Да, слава- не рабыня, не жена. Сегодня любит… Завтра же- вольна… Как ветер, переменчива. Но, право,- что из того? Есть памяти цена!.. Смотрите сами, сколько здесь цветов!
- О да. Я так же, каждый день готов нести цветы к надгробию такому.
- Так, словно были Вы с ней много лет знакомы, Вы эти воскресили времена!..
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
