новые дети растут, не видя гробов:
несколько поколений
сформировалось, не зная лбов
в преддверии тления.
им не знакома эта печать
на искажённых чертах
вваленных ртов, острых носов.
жизнь, запертая на засов…
и человек в футляре –
вовсе не персонаж Чехова:
это веха,
когда нечто постчеловеческое
покоится в том, что при жизни
грозило б клаустрофобией,
но
фобии в прошлом.
вибрато речи,
дыхание, свет подкожный -
всё в прошлом.
нынче дети не видят, как из парадной
выносят гроб нище-нарядный
сиюминутной краской,
несут с опаской,
а там, внутри, в кружевах ли, в тряпках
дед или бабка
а, может,
даже кто-то моложе -
непостижимо
недвижим,
в диком, невероятном состоянии вещества
(голова идёт кругом)
и ясно как дважды два,
что проехалось плугом
по этой кукле
нечто из книжек, из букв странных
страшно манящих и отвратительно нежеланных –
с м е р т ь.
попробуй теперь стереть
из головы этот опыт – нет,
он навсегда вошёл. смерть
в детские мысли несёт
переворот,
окончание беззаботности,
почти полностью
заселив почву мозга
семенами поиска
пресловутого смысла жизни.
но те, что растут, не ведая,
не ощутив, как вонзились в желудок бивни открытия,
изолированные, как Будда,
не ознакомленные с открыткой оттуда,
для кого кончина нереальнее бреда,
киношна и виртуальна, а, следовательно, условна,
которые поголовно
погружены в жизнь, льющуюся как щи
из половника в школьной столовой, -
как им найти
пути
сквозь вконтакте, тв, егэ, маккофе
к основному вопросу философии?..
Свежак надрывается. Прет на рожон
Азовского моря корыто.
Арбуз на арбузе - и трюм нагружен,
Арбузами пристань покрыта.
Не пить первача в дорассветную стыдь,
На скучном зевать карауле,
Три дня и три ночи придется проплыть -
И мы паруса развернули...
В густой бородач ударяет бурун,
Чтоб брызгами вдрызг разлететься;
Я выберу звонкий, как бубен, кавун -
И ножиком вырежу сердце...
Пустынное солнце садится в рассол,
И выпихнут месяц волнами...
Свежак задувает!
Наотмашь!
Пошел!
Дубок, шевели парусами!
Густыми барашками море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно...
В два пальца, по-боцмански, ветер свистит,
И тучи сколочены плотно.
И ерзает руль, и обшивка трещит,
И забраны в рифы полотна.
Сквозь волны - навылет!
Сквозь дождь - наугад!
В свистящем гонимые мыле,
Мы рыщем на ощупь...
Навзрыд и не в лад
Храпят полотняные крылья.
Мы втянуты в дикую карусель.
И море топочет как рынок,
На мель нас кидает,
Нас гонит на мель
Последняя наша путина!
Козлами кудлатыми море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно...
Я песни последней еще не сложил,
А смертную чую прохладу...
Я в карты играл, я бродягою жил,
И море приносит награду,-
Мне жизни веселой теперь не сберечь -
И руль оторвало, и в кузове течь!..
Пустынное солнце над морем встает,
Чтоб воздуху таять и греться;
Не видно дубка, и по волнам плывет
Кавун с нарисованным сердцем...
В густой бородач ударяет бурун,
Скумбрийная стая играет,
Низовый на зыби качает кавун -
И к берегу он подплывает...
Конец путешествию здесь он найдет,
Окончены ветер и качка,-
Кавун с нарисованным сердцем берет
Любимая мною казачка...
И некому здесь надоумить ее,
Что в руки взяла она сердце мое!..
1924
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
