Ты уходишь, вещи не разобрав, позабыв на полке свою тоску.
Что ты, мальчик, мои глаза разглядят, пожалуй, лишь пустоту.
Мои руки, если коснутся льда, никогда уже не почуют жар
И так было, будет теперь всегда, это быстро, словно лесной пожар.
А за окнами снова вьется синь, там, куда ты собрался - сгустилась ночь
У кого-то есть долгожданный сын, я ж тебе, мой мальчик, - чужая дочь.
Мой отец - беспечный лихой гонец, не плененный проклятым серебром,
На руке его - золотых колец яркий свет рожденный святым огнем.
Мой отец - степной безымянный вой, его песня - мой первобытный клич.
Я привыкла быть лишь его одной и в руках моих есть холщёвый бич,
А в душе моей сто чертей кипят, а на сердце - ангелы режут лук.
И они, мой мальчик, совсем не спят и они тебе безпристанно лгут.
Я была безумно дурна собой: белокурый волос и тонкий стан.
Но когда столкнулась в пути с тобой я швырнула прочь этот балаган...
Прогнала отца, затушила крик и ушла из дома в постылый быт...
Милый мальчик, зачем ты исправил сдвиг на помпезность, фальшь, прочий колорит?
Ты решил сломать или разобрать меня, словно паззл прибрежных трав?
Разобрал, мой мальчик. Собрать не смог. И уходишь...Что ж, ты, наверно, прав.
Прав в убранстве дней и в дороге лет и конечно в том, что судьба - змея.
Уходя, запутай свой четкий след, мне по следу легче найти тебя.
...Дочь степей вернется опять к отцу, руки инеем чуть посеребря,
Прикоснется молча к его кольцу и уснет. Пожалуй, до октября.
Ну а ты иди, ускоряя шаг. Будешь слышать вой - так то это -сыч.
Мальчик мой, ты самый надёжный враг. Я тебе дарую холщёвый бич.
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
