"для чего эта улица, Лина, и смерть посреди нее..."
С. Шестаков
Рыбы бывают холодными, скользкими, золотыми… сельдью, сомами.
Люди, бывает, просто дружат и дружат просто домами.
Они мерзнут, им жарко, комфортно в какой-то температуре.
Ну а снег, он выпадает и выпадает, – забивает пустоты в аппликатуре.
Каждый город, Горацио, виден своей рекой,
как монарх королевством, девица косой, клюкой
Баба-яга. И когда примеряешь город,
то сначала примерь ее, чтоб понять на кой
тебе нужен этот бегущий к воде филей
из переулков, аллей, скорбь имущее дефиле
по горбам мостовых, к мостам половинок жизни
и всего остального начавшего стыть желе.
Каждый город, Горацио, виден с реки, как вошь
на побритом лобке, как на девичьих "сопках" брошь,
как belle moon, что теперь висит на дубовой ветке,
пока я говорю, а ты прячешь тридцатый грош.
Каждый город, дружище, достоин своей реки,
как жених невесты, наличности кошельки.
Я признаюсь, пожалуй, достоин тебя, как друга,
на какую судьбину меня ты ни обреки.
Небо сегодня острое с проседью, немного соленое, ледяное.
Серого снега оспины на башмаках и пальтишко сырое.
Солнце поднимется выше, и ты в кленах увидишь прозрачные серьги.
В спину отчетливо дышит мне эта зима в Витенберге…
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
