С какой беспечальною нежностью я вспоминаю сейчас то безгрешное время…
… Безгрешное время, когда небокрылою тварью под музыку Моцарта я замирал…
Да, я замирал… И, попав в резонанс махаоновым взмахам аккордов его, отдавался им всею своею душою…
Душою… А после бросался на мельницы смысла, катрена копьем протыкая пространство сонетов венка. Но!
Недавно, какою-то черной беззвездною ночью хамсинной я вдруг… Услыхал!
Да, я услыхал, как звучит этот бред, этот черт, этот Фред, этот Аль, этот Шнальфред непонятый неандертальством моим музыкальным отринутый… Я услыхал, как…
…Лавинно-протяжный период его, словно голос профундо, поставленный на диафрагму – на пятки – на почву планеты – на млечность в ночи…
… Ударяет, как колокол, и, в черепную коробку мою проникая, гудит там, гудит там, гудит…
Да - а - а - а!!! Войвает, скропжится, взраз спетрушившись, взрастает - и тает в снегах…
А после, лавиною, горной лавиною схлынув в межзвездие джаза, колотит посуду – тарелками глушит и слушателей… И оркестр…
…И флейта, как флёристый отзвук на коде…
…А как там звучит тишина…. До сих пор там звучит… ТИШИНА!!!
... А после того, как я все же услышал все ЭТО и, нянькаясь с неандертальством своим музыкальным…
…Я все-таки понял – что так будоражит и нервною дрожью, и жженьем в груди … Заставляет понять, что умишком моим невозможно постичь дисметричность периодов ритма его…
А желанье понять лишь приводит к тому, что сознанье мое попадает в силки и, безумною птахой истративши жизнь… Замирает!
А его философия кажется блажью, предчувственной блажью… И хочется жить, как и жил до сих пор, до того, как прочувствовал это бездумье…
…Да, это бездумье и о-чело-веч-ивань-йе кафкианских аккордов его…
И ту БЕСПРЕДЕЛьность, в которой СЕЙЧАС И БОЛТАЕТСЯ РУСЬ!!!
И… Хочешь, не хочешь – придется теперь на исчезнувшем, доисторическом птахе…
…На птахе придется мне перенестись под гигантские протодеревья поэзии русской, и, хочешь, не хочешь – придется мне заклекотать на пост-шнитском его языке, навсегда непонятном, ненужном уже никому, никогда, никому, никогда…
А теперь… Подскажите, пожалуйста, как я смогу… Осознавший … Раскаявшийся… И посыпавший голову пеплом – ну, как я смогу оставаться таким же, как был, сочинять птеродактилем, протохореем… Ну, как я смогу архиямбом стишки сочинять?!
Сочинять… Архиямбом… И даже любимый, и даже до боли родной амфимакр мне не в радость теперь, господа сионистские Вы реалисты, возрадуйтесь, дуйте в шофар, потому что придется, придется мне гири, чугунные гири пилить и пилить…
И не факт, что найду, ну, хоть что-то найду там…
Ну… Что же ТАКОГО Я ВСЕ ЖЕ ТОГДА
У – СЛЫ – ХААААЛ!!!
Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...
Нет на Москву и ночью угомону,
Когда покой бежит из-под копыт...
Ты скажешь - где-то там на полигоне
Два клоуна засели - Бим и Бом,
И в ход пошли гребенки, молоточки,
То слышится гармоника губная,
То детское молочное пьянино:
- До-ре-ми-фа
И соль-фа-ми-ре-до.
Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет -
Самой природы вечный меньшевик.
И пахло до отказу лавровишней...
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен...
Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато...
Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать -
Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
Чтоб я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна...
Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы - до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород...
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, -
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, -
Ручаюсь вам - себе свернете шею!
Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
- Изобрази еще нам, Марь Иванна.
Пусть это оскорбительно - поймите:
Есть блуд труда и он у нас в крови.
Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает -
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.
Май - 4 июня 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
