Тех дней полуденный заказник,
тот перечень счастливых дней,
был, как беспамятство, и разве
что льнул к листве и рылся в ней.
Так в каталогах, где-то близко,
плетётся летопись, когда
черновики и переписку
уносит вдумчиво вода.
Так примиряются с теченьем,
находят вкус в сличеньи дат,
и, дней ли счёт ведя, ночей ли,
уже не просто говорят,
а быстрым шёпотом вплетаясь
в противоречье дат и дней
ума причудливую завязь
находят в летописи, в ней
вдруг обнаружат жизнь, задворки,
дворы с балконами в стекле;
где от травинок привкус горький
и тень от крыши на земле.
Где мир опознан и укромен,
где летопись ложится ниц,
стеклом размыто солнце вровень
с явленьями случайных лиц,
в границах трав и плоских кровель,
и просто так – поверх границ,
и в черепашьем мятеже
листвы над окнами, в проходе
сквозь тень и свет, где сам уже
теряешься в теченье сотен
оптических созданий дня.
Уйти в сравнения, в работу
сравненья ночи и огня,
стихосложения и счёта…
Так возле тайны шарит кто-то
так кто-то рядом говорит,
и день с летописаньем слит…
Уйти в мгновенные сравненья,
в помарки летоисчисленья,
уйти туда, где спорит с тенью
не постигаемая зреньем
страстей и смысла кутерьма,
и вытекает из письма
спор вдохновенья с отрезвленьем,
спор безрассудства и ума.
Когда менты мне репу расшибут,
лишив меня и разума и чести
за хмель, за матерок, за то, что тут
ЗДЕСЬ САТЬ НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ.
Тогда, наверно, вырвется вовне,
потянется по сумрачным кварталам
былое или снившееся мне —
затейливым и тихим карнавалом.
Наташа. Саша. Лёша. Алексей.
Пьеро, сложивший лодочкой ладони.
Шарманщик в окруженьи голубей.
Русалки. Гномы. Ангелы и кони.
Училки. Подхалимы. Подлецы.
Два прапорщика из военкомата.
Киношные смешные мертвецы,
исчадье пластилинового ада.
Денис Давыдов. Батюшков смешной.
Некрасов желчный.
Вяземский усталый.
Весталка, что склонялась надо мной,
и фея, что мой дом оберегала.
И проч., и проч., и проч., и проч., и проч.
Я сам не знаю то, что знает память.
Идите к чёрту, удаляйтесь в ночь.
От силы две строфы могу добавить.
Три женщины. Три школьницы. Одна
с косичками, другая в платье строгом,
закрашена у третьей седина.
За всех троих отвечу перед Богом.
Мы умерли. Озвучит сей предмет
музыкою, что мной была любима,
за три рубля запроданный кларнет
безвестного Синявина Вадима.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
