Уважь людей хороших - удали
Плохое слово, хоть оно и к месту.
Этнонима обидного «жиды»
Употребленье больше неуместно.
Вот историческая справка – прочитай,
Как по протекции Потемкина решили:
Назвал жида жидом, так отвечай
Походом по позора адской миле,
Пренебреженью в высшем свете,
Соотнесенью строго с быдломаном,
Презренью шкловской «иудети»,
Дырявым нравственным карманом.
«Жидовский чай» - также преступно,
Как холокост, фашизм, аресты
Евреев в одиночку и погруппно
Под марш немецкий в стиле престо
За их иудаизм и неарийский череп…
Да мало ли за что? А вольность слова
Представленную нами перед,
Расценим мы, как чистый шОа.
Стих «Мелочи» твой – Третий Рейх
И ни священник, ни тем более раввин
Не сможет отпустить твой грех.
Гнилого рифмо-слога господин,
Словесный соблюдайте целибат
Не то «хрустальную» устроим ночь,
Забьем в глухой читательский набат
И из поэзии изгоним напрочь прочь.
Вы нашу чтите принадлежность
В любом своем стихе и напролом
Не лезьте, будьте же прилежны.
А слово удалите – наш на то «шалом».
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
