Чем больше ты растешь, тем больше мне не сын.
Опять опрокинул графин… Полы мой, полумой.
Сейчас танцы и карате, в планах актерского мастерства секция,
Вчера заметила может уже не первую утреннюю эрекцию.
А дальше что? Возможно скоро, возможно будет
Какая-нибудь половая инфекция…
Поверь, что для меня это будет просто пипец и яд.
Пипец и я…
Где мой мишка уроненный на пол, идущий по лесу и косолапый? Где зайка, брошенный на скамейке хозяйкой? Хоть и нет дождя, мой зайка, я все больше забрасываю, забываю тебя.
Моя неусидчивость. Моя находчивость, опрометчивость.
Отцовский тик, отцовский профиль. С отцом остаешься в прошлом.
У меня теперь новый папа и снова сына, и ему далеко еще до мужчины. Боже, как же пошло!
Вот она причина – далеко еще до почина. А ты уже на полпути.
Пока полупрости. Полупока, прости.
На крик братика бежишь голову сломя,
Прыгаешь через ступеньку, спотыкаешься, больно ногой ушибаешься.
Ошибаюсь я.
Вижу, как проступает знакомая гримаска, и мои прозрачные слезы.
Я сдираю с себя живую маску – жизненную прозу, непростительную позу.
Мои соленые слезы... А ведь дальше их будет все меньше,
А потом и вовсе исчезнут даже в самые страшные грозы,
И совсем перестанешь быть сыном, станешь совсем чужой и взрослый мужчина.
Да, я их иногда еще вижу - твои проникновенные слезы, и понимаю, что ты совсем маленький -
Сердце сжимается.
И я бегу, как когда-то на детской площадке или в садике,
Бегу снова, как раньше, опять,
Потому что лучшее лекарство – (крепко прижать, потискать, пообнимать) это мать.
Играешь во дворе с друзьями, купаешься в бассейне, плаваешь уже сам.
Ты - соседский мальчишка, чужой забавный почти подросток, толстый живот, тесные трусы, волосатые ножки. Сую каждому в руку рассыпчатый круассан.
У младшего пока нос картошкой. Ты теперь такой не носишь.
Я вижу, какой ты будешь взрослый: густые ресницы, большие глаза, озорной и рослый.
Когда ночью спишь в калачике, млею, оттаиваю, горько плачу я. С пола одеяло поднимаю, осторожно укрываю, под бока подтыкаю.
Отцовский тик, отцовский спор, моих малочисленных нервов вор.
Слушай команду, не смей пререкаться, хватит хихикать и улыбаться. Ты сделал английский? Скоро уже двенадцать, я хочу отоспаться!
Полу – мой сын, полу - чужой мужчина. Ты такой расхлябанный, с этим не расхлебаться.
Тебе сейчас восемь (помнишь, как в лотерее – «в гости просим»?). Еще столько же раз по стольку все поносим и будет уже шестнадцать. Вот тогда главное – не растеряться. Наверное, совсем перестану смеяться, стану мазями натираться, перед старостью упираться. А ты будешь где-то теряться.
Потом еще чуть и не сможешь остаться:
Из памяти сыном стираться, чужим мужиком появляться – раз в месяц, раз в год…
Даю почитать свои стихи и глумлюсь, и над тобой ржу –
Над реакцией, что мама написала «Секс» и «Пофиг», но этот вот не покажу,
Может вовсе его сожгу…
Пойду выпью брют. Выложу свой бред.
Все это брод - в гроб!
Рябь…
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
