Мне б хотелось, чтоб ты как майор был надежным Звягин
Настоящий мужик, вечный авантюрист, твердый авторитет,
Чтоб пустые капризы под ноль разносил нот командных лязгом,
Приключенье почуяв, хватал бы (плевать, что плацкартный) билет,
Вечерами вопросы бы щелкали из развлекательных шоу,
По музеям часами, в походы с ночевкой и в злые пике
Споров кухонных о проницательной Марпл и сказках Роу,
Чтоб башку тормошил за «отлично» в моем дневнике…
Ну, допустим, ты не был героем, но просто папой,
Можно было побыть и на радость счастливой семье,
В новый год поскрестись индевеющей елки лапой
По двери, за которой в салатнице ждал бы тебя оливье?
Или летом на море, взмахнув развеселым ластом,
В глубине отыскать для дочурки куриный божок,
Научить на спине зависать, резать волны брасом?
Отвезти в Дисней лэнд, ну, хотя б, в пресловутый Торжок?
Каждодневным отцом стать не смог, а впрочем, воскресным
Не сподобился тоже ко мне приезжать на часок.
Этот способ общенья печальный и небезызвестный,
В мою жизнь бы привнес хоть какой-нибудь микро, но прок.
Ты бы мог оставаться мне где-то немного родным, но
Какого-то черта морально ударил под дых,
Отказавшись де юро от связи со мною, и мирно
Самопала, наверно, напился и сутки продрых.
Это было почти что в канун моего выпускного,
Где украдкой ты мог проронить бы скупую слезу,
И к вечернему платью – подделке под бренд Terranova
Мне на шею в подарок повесить кулон – бирюзу.
Ты забыл быть родным, ну так был бы чужим тогда что ли?
Я б с тобою сама познакомилась лет этак в сорок,
И в довесок к болячкам твоим я бы собственной боли
Привнесла и вопросов зудящих тележку и ворох.
Но и здесь ты меня обскакал лет на десять-двенадцать
Превратив ум и совесть с годами в сыпучий гербарий,
Позабыв обо всем, как приятно любить, улыбаться,
Прикурил, задремал и сгорел в жарком пьяном угаре.
Папка, папочка родненький, пусть я тебя и не знала,
Помолилась, поплакала, не поверишь, но даже простила.
О тебе я так долго когда-то ребенком мечтала…
И, хотя бы, случайной у боженьки встречи просила…
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
