так неожиданно – в сюр! мордою в храм астральный. там у болезных – тур, в каждой руке стаканы с криками: «помоги!», с воплями: «бей нормальных!» в речке сухой – круги, в каждом кружке – по спальне с окнами в переплёт крепких железных лилий. всё хорошо, но в полёт не разбежишься. или… можно зажмурить свет и убежать в планету, где человеков нет и им подобных нету…
2. в ночь
странная эта ночь. солнце в шкафу уснуло. а у соседа дочь тихо сползла со стула, встала на лунный луч, горб на спине расчехлила и между рваных туч ярким куском винила долго играла блюз на саксофоне боли. …утром открыли шлюз. солнце ушло на волю. дочь улеглась на стул вафельным полотенцем. я, как всегда, уснул – розовощёким младенцем…
3. процедуры
врач притворяется человеком. слишком неискренне и неправильно. у него за бумажным веком – «ничего» тишиной отравлено. с приклеенными улыбками, он мне раздаёт вопросы. слова, полудохлыми рыбками, мокрый сквозняк уносит в тонкую щель окошка куда-то туда, где не делится мягкая синяя кошка на круглую страшную мельницу. ...и на ладошке опять конопушки – синяя, красная, коричневая. после приёма вовнутрь – до подушки. …найти бы солнцу постель поприличнее…
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
