В границах войны, лобызающей штык и гранату,
И взявшей людей на крючки, на смертельный буксир,
Домишко стоит кособокий и манит лампадой,
Прохожему в горе давая надежду на мир.
В проёме за тусклым стекольцем миряне не тужат –
Беседу ведут (вместо ужина) мама и сын.
Во рту размокает сухая дебелая груша,
Рука вылепляет в игрушку свечной парафин,
К студеной лежанке печи прислонясь неуклюже,
И взглядом буравя когда-то молочный кувшин,
Мальчонка кумекал вопрос, хмуря брови натужно.
Поскреб громко нос, повздыхал и у мамы спросил:
«Что есть красота? Всем одна? И бывает ли в жизни?».
Не в силах от гордости спрятать счастливой слезы,
Забыв на мгновенье нелегкую долю отчизны,
Ответила мать: «Виноделу нет краше лозы,
Набухшей плодами в цвет зорь, янтаря, лазурита.
КрасОты для юркой крылатой большой стрекозы -
Болота лесные, крестьянину - жирное жито
А пахарю ровность, проложенной им, борозды.
Для каждого лик красота кажет скромно и штучно,
Учись распознать его в нужный чуть трепетный миг -
Лицо благозрачное формы заветной - зыбучей,
Не важно какой, но ты вскрикнешь тогда: «Я постиг!»
Замолкла рассказчица, вся обратившися в уши.
Послышался выговор фрицев, затворов щелчки,
Под окнами шаг – сорвались прямо в пятки их души:
«Ховайся! Скорее же, в сени! Родимый, беги!»
Вошли гости без разрешения и по-хозяйски
Ворочать пошли по кастрюлям, но снеди в них нет.
На женщину бросились, (в шутку ль?) назвали лентяйкой,
Пошпрехали быстро, а дальше, как будто во сне
Мальчонка увидел: толкнули на пол его маму,
Прокуренно ржали их рты, когда черный ремень
Ефрейтора-главного сполз, ну а после же хламом
Бесформенной кучею форма, и вслед набекрень
Фуражка легла, замаячила плотская похоть.
Мальчишка недоброе в страхе смекнул и рукой
Схватил, что попалось: Сейчас я всем разом и чохом
Вам выдам затрещин и бошки снесу с плеч долой!
Укрытье нехитрое с видом героя победным
Покинул, горланя «УРА», и направился в бой,
(Взаправду! По-взрослому!) Смелый, решительный, бедный
Бежал мальчуган на врага, но курок роковой
Уже был взведен и осколок в ладони бесцветный
Не смог он воткнуть ни в кого, в миг крючок спусковой
Нажали фашисты, и мальчик обмякший и бледный
Услышал, как мама забилась, зашлася на вой.
Как к суке под бок, опустился щенком к ней он верным,
Всю боль терпеливо сжимая железно в зубах,
В глаза заглянул, взял за руку, осколком по венам
Черкнул и зарылся в её золотых волосах.
Прижался своим остывающим маленьким телом
К чуть теплому тоже, родному, прощаясь на век…
А стая с ефрейтором лишь исступлённо смотрела
На море налитое кровью двух маленьких рек.
Смотрели и слушали шепот на мамино ушко.
Едва шевелившийся детский в агонии рот
Рассказывал тихо о том, как прекрасны веснушки
На милых щеках… «Красота, мама, - это любовь».
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
