N болела. Вы знаете эту историю лучше,
чем замызганный анекдот.
Вам до меня 9 тысяч раз поведали ее жизнь.
Обыкновенно начнут с того, что никем сегодня не решено,
откуда такое берется: воля Всевышнего, рок, случай,
очень смертельно и несправедливо – говорят одно, –
не расстраивайся, держись,
ешь морковку, пей керосин, не приобретай сыр с плесенью,
- нагоняет рак, тем более – все деньги уходят не на сыры.
Не спрашивай «за что?»,
не повторяй, пока трясешься в маршрутке «если бы по-другому, если бы…» -
а что, если бы листья не опадали, если бы дороги ночами не были бы сыры?
N болела. Ровно как в любимом тобой кино.
Кино хорошее, хоть и было не лишено
слезливости и длиннот.
Только вот героиню там весь фильм рвало.
Бедная, и почему ей не говорил
никто ну, например, про китрил?
4200р10 таблеток – почти что в любой аптеке.
Жизнь не сахар, не безоблачность, не цветы,
еда на вкус, как водоросли,
зато обойдемся без тошноты.
Мир проходит по телевизору,
тучи к домам прижались, укутали, облепили,
солнце, которое жило в тебе, кажется, переместилось.
Но осталось где-то возле, пока что хранится около.
После пятой химиотерапии
кажется, ты однажды во сне превратишься в брокколи.
Это столько раз сказано, что надоедает на первой строчке.
Ни к чему это все, эта в руках раздавленная рябина.
Просто выстоять этой ночью,
просто уяснить – достаточно, что мы были,
расходились гулом, словно воздух над звонарем
столько лет подряд…
постоять в этом мире некстати погаснувшим фонарем,
над которым взбредет запаздывающая заря.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
