Тихо-тихо, скворушка, голос не давай.
Вдруг, как вместо голоса – да собачий лай.
Я тебя – за пазуху, в хату принесу.
Наберу осиновых веточек в лесу,
разложу по светелке в ровненький кружок, –
Именно такой, как мне не поднес дружок.
А тебя укутаю, в центр положу.
Подождёшь? Я в лучшее быстро наряжусь,
освещу всю комнату, сдвину табурет,
так, чтоб видел ты меня и его портрет
на гвозде толстенном, – верно, навека, –
я на табурете с ним выпью молока...
И тебе оставила я молочный счет –
с моего наряда утром натечет...
Меня любила врач-нарколог,
Звала к отбою в кабинет.
И фельдшер, синий от наколок,
Во всем держал со мной совет.
Я был работником таланта
С простой гитарой на ремне.
Моя девятая палата
Души не чаяла во мне.
Хоть был я вовсе не политик,
Меня считали головой
И прогрессивный паралитик,
И параноик бытовой.
И самый дохлый кататоник
Вставал по слову моему,
Когда, присев на подоконник,
Я заводил про Колыму.
Мне странный свет оттуда льется:
Февральский снег на языке,
Провал московского колодца,
Халат, и двери на замке.
Студенты, дворники, крестьяне,
Ребята нашего двора
Приказывали: "Пой, Бояне!" –
И я старался на ура.
Мне сестры спирта наливали
И целовали без стыда.
Моих соседей обмывали
И увозили навсегда.
А звезды осени неблизкой
Летели с облачных подвод
Над той больницею люблинской,
Где я лечился целый год.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
