Двадцать три без пяти, стол накрыт, с запотевшею водкой
В дверь звонили опять, предпоследний вошел кандидат
Тихо в ванной уснуть, чтоб под утро, не твёрдой походкой
Позабыв, как всех звать, выпить рюмку и лечь спать назад
Двадцать три двадцать пять, все за стол. Провожать надо вскоре
Год спешивший туда, где петляет забвенья река
Мужики, как всегда, пьют прохладную за… тех, кто в море
Непонятно зачем, не единого нет моряка
Без пятнадцати, все, провожают, кто словом, кто делом
Не воспетый в стихах, сотни раз не обласканный год
Вот уж искры в глазах, след от шубы, на скатерти белой
И с тарелки стащил, буженину откормленный кот
Бьют куранты, ура, пробка в люстру… и гости в шампанском
Звук хлопушек, и вот, на салатах лежит конфетти
Кто-то пил натощак, и уже говорит на албанском
Звон бокалов опять, и слова, покурить бы пойти
Где-то ноль тридцать пять, оливье вновь поставлено гордо
В телевизоре дрянь, топот сверху и крики внизу
Через двадцать минут, первый сдал, в оливье скромно мордой
Опустился поспать, и пустить крокодилью слезу
Час пятнадцать, крик, смех, в двадцать тише, закончилась водка
Стали кушать коньяк, что пылился до сих на полу
В два, ушла отдохнуть, на кушетку, хмельная молодка
В два пятнадцать, блюёт, в фикус, мирно стоящий в углу
Что-то около трёх, до утра стали сёстры и братцы
Нынче кто с кем пришёл, позабыли и пьют за любовь
В детской, кто-то затих, выбрав место, где им обниматься
Только третий пришёл, чтоб дать в глаз и разбить себе бровь
Всё, в четыре хана, на ногах только те, кто был с язвой
Кот нажрался и спит, на столе, как печёный порась
Тьма бутылок пустых и посуды, разбитой и грязной
Это все для того, чтобы встречу ту, вспомнить, смеясь
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
