Жил – был сапожник РЕмонт ОбувИ
с женой своей смешной толстушкой Туфли.
Трудились дружно в мире и любви, -
он в мастерской, она всегда на кухне.
В семействе ОбувИ дочурка Стелька
ждала любви, манну с небес,
хоть и не раз уже в постельке
ее топтали, путал бес.
Для пущего, наверно, изобилья
ей папа смастерил по пьянке крылья.
Чудак бы РЕмонт, не иначе,
однажды в трудовом усилье
прокладки львице присобачил.
А рядом жил Ботинко Сан-ДалИ,
художник, и жена его Сандалья,
(он скромным был и вечно на мели,
она скандалила, он звал ее Скандалья),
и сын Шнуркиндер в джинсах, в бороде.
Воспитывала в нем поэта
Нирванна Унитазовна Бидэ,
эстетка и поклонница Клозета.
(Шнуркиндер, бытовал упорный слух,
был к Стельке далеко не сух)
Клозет же был не то, чтобы пиит-
но числился философом пикантным,
всегда закрыт, и мысль внутри журчит,
и пахнет дорогим дезодорантом.
В Бидэ влюблен был отставной майор
Сапог Стограммыч Портупицын,
грудь в орденах, в глазах немой укор.
Причина - невозможность подступиться
к предмету вожделенья своего.
Нирванна, лязгая ресницой,
к нулю свела мечты его.
Дождясь, когда майор проспится,
проворковала: - Вы не по нутру
мне. Дам холеного я тела
ДездЕмону Маньякичу Хотелло
отведать поутру.
Нутро ж у ней, как и у всех Нирванн,
солидней было многих ванн,
(Клозет однажды с тяжким стоном
сравнил Нирванну с Гранд Каньоном)
Месье Хотелло был посол.
В пылу сношений с заграницей,
бедняга, как-то не учел,
что рядом бдила зоркой птицей
жена его, мадам послица, -
Хотеллом нынче моют пол.
Однажды Стелька ОбувИ
сказала РЕмонту – Ах бросьте,
папаша, это се ля ви,
и завтра из меня полезут гвозди!
Я под пятою у Ботинко
покорно пролежала целый день, -
теперь изжога, тошнота, мигрень,
корежит спинку, пучит серединку,
и крылья надо сдать в починку,
сплошная, вобщем, пофигень.
И РЕмонт весь в отцовских чувствах,
всех стелек памятуя суть,
ответил ей, вздохнувши грустно,
- Ну что ж, дочурка, в добрый путь!
Мне жаловался нынче Портупицын,
жизнь и ему сготовила подлянку,
его хозяйство прохудиться
успело, обижаются портянки.
Хлебая грязь, бесцеремонно
раззявила подметка лоно.
Тебя он приглашает в гости,
желая заключить союз,
ему нужны любовь и гвозди.
И я, сапожник и француз,
чинивший самому Вольтеру
ботфорт и тапочки Бодлеру,
тебя согласен в пансион отдать
к нему. Там всласть лежать,
давать и брать, и гвоздь рожать
ты будешь без размера.
Узнал я, кстати, от Клозета,
твой друг Шнуркиндер, окаянный,
чудак с пожизненным приветом,
исчез вчера в нутре Нирванны,
она ведь принимала вся и всех.
Иди, лежи, рожай успех!
P. S. Привыкли мы: чуть на порог,
и в душу влезть, не сняв сапог.
Не надо вам искать мораль - итог
Здесь прост расчет, как дважды два:
прокладки и супруге льва
к лицу. А чтобы чувства на погосте
не проросли, как трын-трава,
и крылья не держались чтоб едва,
всегда нужны любовь и ...гвозди.
Неправо о стекле те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов.
Ломоносов
Солдат пришел к себе домой -
Считает барыши:
"Ну, будем сыты мы с тобой -
И мы, и малыши.
Семь тысяч. Целый капитал
Мне здорово везло:
Сегодня в соль я подмешал
Толченое стекло".
Жена вскричала: "Боже мой!
Убийца ты и зверь!
Ведь это хуже, чем разбой,
Они помрут теперь".
Солдат в ответ: "Мы все помрем,
Я зла им не хочу -
Сходи-ка в церковь вечерком,
Поставь за них свечу".
Поел и в чайную пошел,
Что прежде звали "Рай",
О коммунизме речь повел
И пил советский чай.
Прошло три дня, и стал солдат
Невесел и молчит.
Уж капиталу он не рад,
Барыш не веселит.
А в полночь сделалось черно
Солдатское жилье,
Стучало крыльями в окно,
Слетаясь, воронье.
По крыше скачут и кричат,
Проснулась детвора,
Жена вздыхала, лишь солдат
Спал крепко до утра.
В то утро встал он позже всех,
Был сумрачен и зол.
Жена, замаливая грех,
Стучала лбом о пол.
"Ты б на денек,- сказал он ей,-
Поехала в село.
Мне надоело - сто чертей!-
Проклятое стекло".
Жена уехала, а он
К окну с цигаркой сел.
Вдруг слышит похоронный звон,
Затрясся, побелел.
Семь кляч влачат по мостовой
Дощатых семь гробов.
В окно несется бабий вой
И говор мужиков.
- Кого хоронишь, Константин?
- Да Глашу вот, сестру -
В четверг вернулась с имянин
И померла к утру.
У Николая помер тесть,
Клим помер и Фома,
А что такое за болесть -
Не приложу ума.
Настала ночь. Взошла луна,
Солдат ложится спать,
Как гроб тверда и холодна
Двуспальная кровать.
И вдруг ... иль это только сон?-
Идет вороний поп,
За ним огромных семь ворон
Несут стеклянный гроб.
Вошли и встали по стенам,
Сгустилась сразу мгла,
"Брысь, нечисть! В жизни не продам
Толченого стекла".
Но поздно, замер стон у губ,
Семь раз прокаркал поп.
И семь ворон подняли труп
И положили в гроб.
И отнесли его в овраг,
И бросили туда,
В гнилую топь, в зловонный мрак,
До Страшного суда.
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
