Концлагерь. Ночь. Невольники.
На вышках часовые,
Спят мертвым сном покойники,
Пока еще живые.
Прожектор жадно носится,
Овчарки наготове,
Натасканные броситься
На страх и запах крови.
Немецкий восклицает чин,
В солдата пальцем тыча:
- Попался, Сталин! Старший сын -
Отличная добыча!
Мы Паулюса* за него
Получим. Очень кстати!
Не бросит сына своего
Власть предержащий батя.
…Москва. Кремлевский кабинет.
В глазах застыла мука.
Что скажет Сталин им в ответ?
Молчит тиран – ни звука.
Ночные тени пали ниц
Перед его натурой,
Под скрип сапог и половиц
Сутулится фигура.
Шагает из конца в конец
Железной власти глыба,
Кто Сталин - вождь или отец?
Спасение сына, либо...
Он - и закон, и власть, и суд,
Пусть непомерна плата,
Фельдмаршалов не отдают
За пленного солдата.
Под френчем не видны рубцы
Душевных ран кровавых,
«Прости, сынок, не все отцы
Любить имеют право».
Альтернатива у судьбы,
Могла ли быть иная?
Но сослагательного "бы"
История не знает.
*Фридрих Паулюс - немецкий генерал-фельдмаршал, командующий 6-й армией, окруженной и капитулировавшей под Сталинградом, автор плана Барбаросса.
"За годы плена Яков прошел лагеря Хаммельбург, Любек, Заксенхаузен. Хотя немцы не истязали сына Сталина, подобно многим другим заключенным, нервы Якова в конце концов не выдержали. 4 апреля 1943 года в приступе отчаяния Яков подбежал к лагерному ограждению и бросился на колючую проволоку. Часовой на вышке вскинул автомат и застрелил его".
"Энциклопедия Смерти. Хроники Харона"
Часть 2: Словарь избранных Смертей
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
