Может вспышка, рожденная искрой,
выжжет в генах трусливую дрожь.
Жизнь - всегда территория риска.
В чем-то спорно, но это не ложь...
В лоне дикой природы порядок суров.
Философия силы, отнюдь, не нова.
Мир жесток изнутри, начиная с азов.
«Территория волка» - не просто слова.
По ту сторону хищника – робкая дичь.
Между видами - дымка размытых границ.
Безответно внушителен список добыч,
Оплошавших однажды животных и птиц.
Это жизнь, а не жанр – «игровое» кино.
Здесь убийство – лишь способ остаться в живых.
В зоне сильного слабым клыков не дано.
Нюх да сила копыт – уповайте на них!
Страх для жертвы важнее, чем призрачный фарт.
Им, копытам своим, в пору в ноги упасть.
Промежуточный финиш! Внимание! Старт!
Слушай ритм, чтоб в голодную пасть не попасть.
Унизительна - жалкая эта стезя
Для свободнорожденных под знаком «беги».
Будь он проклят инстинкт, говорящий «нельзя»
Остывать от погонь - ибо всюду враги.
Ангел смерти - напротив коварен и крут.
Плотоядные бестии с детства мудры.
Будь ты хоть волкодавом – в куски разорвут.
Дикий лес – не равнина, где силы равны.
Злая вольница в мускулах «серых бродяг».
Эти – воют, когда остальные скулят.
Волк способен без устали гнать натощак.
Пусть дыхание с хрипом, и лапы дрожат.
Это люди придумали слово «баланс»,
Хищник должен охотиться только всерьез.
Зверь всегда в состоянии «здесь и сейчас».
Выживание рода – главнейший вопрос.
Шутки – в сторону! Стая почуяла след.
И горячие головы снова кружит
Упоительный запах кровавых побед,
Исходящий от лунок оленьих копыт.
От шального напора лишь скорость – барьер,
Поиссякшая в вихре безжалостных зим.
Только нынче барьер этот – можно в пример
Ставить канувшим в лету годам молодым.
Тыл отрезан, а прямо по курсу – обрыв.
Слева, сбоку – бесшумная серая тень,
Но идет на отрыв, устремляясь в прорыв,
Обо всем позабыв, благородный олень.
Он-то знает: вторичны и сила, и прыть.
Это данность, а данность – совсем не судьба.
И не факт, что других, остальных убедить
Будет проще, чем просто поверить в себя.
Если в бешеной гонке лететь напролом,
Резвость собственных ног – очень хрупкий гарант
Для того, кто уже распрощался с «потом»,
И достойная смерть – неплохой вариант.
Оторваться! Надежды волков обокрав.
Этим днем им не светит набить животы.
Звери правы, и этот неистовый прав
Потому, что сегодня он с ними на «ты».
Добежать, и от бешенной гонки устав,
Сделать хищников жертвами их же интриг,
Чтоб в холодной низине себя распластав,
Пережить свой короткий пленительный миг.
Вдох! И вот он тот самый последний прыжок.
Не свалиться в обрыв, а рвануть в пустоту,
На секунду поймав восходящий поток,
Пусть хоть он обласкает его налету.
Может там, в безмятежном оленьем раю
Соплеменникам станет, на что посмотреть.
Умереть налету – все равно, что в бою.
Не у всех получается так умереть.
И роняя голодную, злую слюну,
Взвоет в метре от пропасти волчий состав.
Уважая, как минимум, жертву свою,
Посрамившую стаю – добычей не став.
**********
Он видел валтасаровы пиры,
Где после трапез снег искрился красным,
И мир ломался на антимиры,
Но даже в этом виде рассыпался.
Скрипел зубами, жалобно стонал,
Преследуемый в снах собачьим лаем.
Он помнил всё, и тот лесоповал,
Где числился заправским вертухаем.
Он видел в плаху воткнутый топор.
На нем красивом – красная рубаха.
И головы, смотрящие в упор
В его глаза, наполненные страхом.
Он память уговаривал в ночи –
- Оставь! – просил – С меня уже довольно!
Они как дети, эти палачи,
Когда им страшно, муторно и больно.
Проснувшись, задыхался и хрипел.
Смешно – палач боялся сновидений.
Заплакал бы, да плакать не умел.
Забылся бы, но был лишен забвений.
И только в час, когда любимый внук
Спросил наивно: - Кто тебя обидел?
Он отвернулся и заплакал вдруг,
А вслух сказал: - Я ничего не видел…
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
