|

Умному человеку нет смысла слушать все подряд, он и так догадается (Пьер Бомарше)
Поэзия
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
ЗАМЫКАЯ КРУГ | «Помните, я вернусь к вам!
Еще немного – и мое страстное желание
соберет пыль и пену для нового тела.
Еще немного, миг отдыха на ветру, -
и другая женщина родит меня» -
- Х. Джебран, «Пророк» | Вспомни все самое лучшее.
То, от чего никуда не деться:
нежный профиль в пол оборота,
иней черемухи в ее волосах,
высокое небо детства
и ощущение взлета,
костер, пацаны, перо
голубиное на разогретой солнцем подушке,
ярче! ярче! еще! на полную!!! Про
конец туннеля, где света пока так мало,
пустышки и погремушки…
А теперь забудь, вспоминай сначала.
Смотри, как взрывается
холодная пустота,
и звездное крошево мается,
и лепятся земли, светила, планетки,
и в унисон
тысячелетние хлещут дожди,
разбавляя первичный бульон,
и твои кистеперые предки
выползают на берег, в хвощи,
и мамонт падает в вечную мерзлоту,
и скифская конница
стелится с гиканьем по степи
в пустоту, в немоту,
и окровавленный иудей
немного попозже
на кресте улетает в память,
искупляя грехи людей,
и на тебя кто-то очень похожий
назначает свидание маме,
и вот,
наконец, Господи, наконец,
вздернут на мамин крестец,
ты паришь в невесомости
околоплодных вод,
в космосе живота,
как бог над библейскими реками,
начинается суета
и вечные «Быть?», «Не быть?»,
«Человеком ли?»,
теперь твоя очередь жить,
сосешь молоко,
и мараешь пеленки,
учишь слова и спешишь ходить.
Свобода? Нет, новый срок:
в школе десятка
плюс вузовский потолок,
износившийся, тонкий.
Скорлупка сомнений всмятку!
Лишь казалось, что дышишь…
...Весна
снегом с вишен.
Правда? Какая она?
И в чем?!
Жизнь – это детство
и все, что потом.
Мальчишка советский,
ты не родился рабом
на плантации, а в великой державе,
где имеешь священное право –
проклятье на труд и разврат,
где бесплатны лечение и отрава,
где с воздухом и водой
каждый день ты глотаешь яд,
ты свободен, но, странно, не можешь
вон тот большой грузовик
с витрины забрать домой,
а справедливая, мудрая,
(педагог, фронтовик),
Светке - подлизе - лахудре,
ставит пятерки
и директорскому сынку -
тупице.
Зато есть пустырь на задворках,
и сквозь бутылочное стекло -
мир многоцветный звонкий,
и в джунглях плавно и тяжело
ворочается Амазонка,
и сын капитана Гранта
поет про веселый ветер,
взбираясь по вантам,
и юный страдает Вертер,
детские слезы и смех
ни с того, ни с сего,
и д`Артаньян - за всех
и ты - за него,
а милая добрая мама,
учившая поступать хорошо,
быть щедрым к друзьям,
сует тебе пирожок
тайком; -
- «Съешь обязательно сам!
Потом!» -
...но прерии тянутся за горизонт,
и Маугли учит Шер-Хана,
и бескрылая птица дронт
летает в ребячьих грезах,
и Маленький Принц
у колодца в барханах
вспоминает капризную розу,
а ты, как твои герои,
желая вступиться
за сверстницу,
симпатичную дуру - девицу,
которую тискают
то у окна,
то под лестницей,
вдруг понимаешь, - она
и не против, ей не обидно,
не стесняется и хихикает
глупо, но почему-то стыдно
тебе, словно спал
и лишь утром
начал осваивать жизнь,
изнанку ее и лицо,
правду и ритуалы
попутно,
(век живи – век учись),
и понимаешь устало,
что родина-государство
ворует, насилует, лжет,
утопая в пьянстве и хамстве,
за анекдотом плодя анекдот
о единственном классике
ленинизма, культивируя страх,
и к гордости за нее, (нифига себе!),
плюсуется стыд,
…стройотряд, гитара в руках,
общага, «битлы» и Галич,
Высоцкий хрипит,
как над пропастью нас стегали,
они есть, они учат,
ты внемлешь старательно,
и снова, - красавица курса,
у нее - тьма вздыхателей,
у тебя - ноль ресурса,
и молчишь губокриво,
отдаваясь бумаге сполна:
«видел много таких я, красивых,
только лучше стакан вина»,
хотя никого ты, конечно, еще не успел,
страждущий, не у дел,
глупость городишь одну за другой,
а следом, с внешностью не показной
ходит девчонка и с нею
творится то же, что и с тобой,
…автомат, гитара, морзянка,
Двадцать. Бродский и Мандельштам.
Двадцать два. Спозаранку
первая женщина - первое одиночество, хлам
повседневности сушит горло,
все бОльшее валится в пустоту
великой эры безмолвия
и холодного принципа «Надо!»,
«Ату!!!»,
в пропасть черную,
от парада к параду
сонное наваждение,
автор - «энтузазист»
личного пробуждения,
ты - желтеющий лист
на коренастом древе
толпы, все, что есть у тебя, пигмея,
песчинки, молекулы протоплазмы,
- злая тоска психеи *,
персональная Ева
да под водку оргазмы.
…годы летят со свистом,
отряхнись от немытых истин,
впереди время «Ч»,
им увенчан,
ладонь твоя на плече
Самой Прекрасной из женщин,
ты - скифский лук,
с тетивы которого сын,
мчит стрелою утраты,
но в лицо твое смотрит внук -
вестник близкий
возврата,
твой суматошно-быстрый
передавая пульс
остальной Вселенной,
и себя сознаёшь вдруг искрой,
в январе зажегшей июль,
псевдо - бренным
двоякодышащим целакантом,**
поправшим гранит равнодушия
пером-плавником таланта,
мамонтом вечного ретро,
восставшим из мерзости и удушия,
живым, а не на стене,
камнем, огнем, и водой, и ветром,
солью, вином и хлебом,
всем тем, без чего никогда и не
сложатся звезды в небо,
люди не слепятся в человечество
и любовью не будет слово,
секунда не станет Вечностью
и все не начнется снова.
* - в греческой мифологии - человеческая душа. Изображалась в виде бабочки или девушки. Любовь Психеи и Эрота, (Амура), - распространенный сюжет в литературе и изобразительном искусстве.
** - latimeria cоelakantus, (лат.) - самое древнее из живущих ныне на Земле позвоночных животных, ископаемая кистеперая рыба, считавшаяся вымершей еще 70 миллионов лет назад. Существует версия, что именно от целакантовых произошли млекопитающие. В частности, из их плавников развились наши и другие нижние конечности. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Авторизация
Камертон
I
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
|
|