«Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех, и не нужно сдачи...»
- И. Бродский
Суета нас, друзья, незаметно замучила, -
вроде люди, присмотришься - чучела.
Только ведь не всегда мало было,
чтобы времени - скользкий обмылок.
Мы в тетрадках поля под линейку чертили,
алфавит с букварем, а не с «клавой», учили.
Мы не мерили жизни свои на минутки, -
от с небес журавля и до утки
подкроватной, чебучили, куролесили,
и без маршей шагали мы весело,
и дрались, не шутя, а до первой кровянки,
«просыхали» от пьянки до пьянки.
Без оглядки подруги нам верили,
приходили к нам в окна ли, в двери ли,
в мире преданней не было девочек,
были песни они, не припевочки.
Юность вечной была, не кончалась,
(жаль, она лишь об этом не знала).
Созидая фирмУ и вязанками - веники,
мы не парились сильно нехваткою денег, и
каракули брали за божий почерк, -
(лист пустой безысходнее всех одиночеств),
знали радость и стон, также хрупкость, струны,
пели в мирных походах, не знали войны.
Мы дружили со звездами, знали, как пахнет ветер,
расцветали стихами средины столетья.
Пусть и спутав, нельзя где и можно,
не спешили мечи доставать из ножен,
нам хватало вина, мы в кухонный наш век
обнимали друзей, прилетевших на свет.
Дураков отличали иванов от грозных.
Мы хотели сейчас, а чуть позже – нам поздно.
Обитая с хозяином в общей берлоге,
не жалели мы крови, - у нас было много.
Мы рожали детей, - сыновей и дочек,
и, у внуков учась, у своих многоточий,
даже зная, - со временем склеим ласты,
мы не рвались во власть, ненавидели касты.
И неплохо б теперь потрепаться с Богом,
так, за жизнь, не всерьез про итоги,
что, порой, дальше носа родного не видели,
но упрямо молчит Он в роскошной обители.
В прошлом всё! А от жизни - лишь эхо!
Мы летали, сидели, остались, уехали,
кто-то сыром по маслу, кто мучился,
кто-то душу сберег, кто-то ссучился...
Фейерверки, шампанское, лик - в салат, но
после бала с утра - на корабль обратно.
Мы не твердо себе назначали цену,
преступали ее, на ресницах соленая пена
закипала. Линяли, лысели, седели щетиной,
занимали места на печальных погостах
и готовились в землю – компостом,
перегноем счастливым для дочки и сына.
Философски в зубах сигаретку мусоля,
поминали со смехом старуху с косою,
не хотелось лишь сдохнуть в холодной постели…
Наплевать. Нам не страшно. Ведь мы так хотели.
А нальем-ка, друзья, да попросим-поплачем-ка,
чтоб свернулись невзгоды румяным калачиком.
Счет любой, то ли в лоб, то ли по лбу, -
мы оплатим сполна и отчалим надолго.
Отзвучав на земле, под землею, на небе ли, -
были былью, и не были небылью!
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
