«Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех, и не нужно сдачи...»
- И. Бродский
Суета нас, друзья, незаметно замучила, -
вроде люди, присмотришься - чучела.
Только ведь не всегда мало было,
чтобы времени - скользкий обмылок.
Мы в тетрадках поля под линейку чертили,
алфавит с букварем, а не с «клавой», учили.
Мы не мерили жизни свои на минутки, -
от с небес журавля и до утки
подкроватной, чебучили, куролесили,
и без маршей шагали мы весело,
и дрались, не шутя, а до первой кровянки,
«просыхали» от пьянки до пьянки.
Без оглядки подруги нам верили,
приходили к нам в окна ли, в двери ли,
в мире преданней не было девочек,
были песни они, не припевочки.
Юность вечной была, не кончалась,
(жаль, она лишь об этом не знала).
Созидая фирмУ и вязанками - веники,
мы не парились сильно нехваткою денег, и
каракули брали за божий почерк, -
(лист пустой безысходнее всех одиночеств),
знали радость и стон, также хрупкость, струны,
пели в мирных походах, не знали войны.
Мы дружили со звездами, знали, как пахнет ветер,
расцветали стихами средины столетья.
Пусть и спутав, нельзя где и можно,
не спешили мечи доставать из ножен,
нам хватало вина, мы в кухонный наш век
обнимали друзей, прилетевших на свет.
Дураков отличали иванов от грозных.
Мы хотели сейчас, а чуть позже – нам поздно.
Обитая с хозяином в общей берлоге,
не жалели мы крови, - у нас было много.
Мы рожали детей, - сыновей и дочек,
и, у внуков учась, у своих многоточий,
даже зная, - со временем склеим ласты,
мы не рвались во власть, ненавидели касты.
И неплохо б теперь потрепаться с Богом,
так, за жизнь, не всерьез про итоги,
что, порой, дальше носа родного не видели,
но упрямо молчит Он в роскошной обители.
В прошлом всё! А от жизни - лишь эхо!
Мы летали, сидели, остались, уехали,
кто-то сыром по маслу, кто мучился,
кто-то душу сберег, кто-то ссучился...
Фейерверки, шампанское, лик - в салат, но
после бала с утра - на корабль обратно.
Мы не твердо себе назначали цену,
преступали ее, на ресницах соленая пена
закипала. Линяли, лысели, седели щетиной,
занимали места на печальных погостах
и готовились в землю – компостом,
перегноем счастливым для дочки и сына.
Философски в зубах сигаретку мусоля,
поминали со смехом старуху с косою,
не хотелось лишь сдохнуть в холодной постели…
Наплевать. Нам не страшно. Ведь мы так хотели.
А нальем-ка, друзья, да попросим-поплачем-ка,
чтоб свернулись невзгоды румяным калачиком.
Счет любой, то ли в лоб, то ли по лбу, -
мы оплатим сполна и отчалим надолго.
Отзвучав на земле, под землею, на небе ли, -
были былью, и не были небылью!
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
