в первых двух нет прорисовки в последних есть, третья hedge hog хотя звучанье все оправдывает
мы его тоже увидим если будем хорошими
и подождем немного
дом и покой
и солнечный человек
это белые места в последнем в меньшей степени но на фоне лучшего сопровождения явственно
разломанная строка по моему не может быть неакцентной она или сыплется или найдена
**
скворчик щебечет на языке
ляляляляля {лад}
своем не способно нести звучание языка его может отдать имя носителей, сопровождение имени
солнечный человек
сдача места под проживание сочетанию имеющему вариативно гораздо большую емкость чем у незнайки с луной и шпунтиком
скворчик звонко щебечет на подоконнике
не по-нашему
вот первые две прошли и вторые просто обязаны выскрести кусок неузнанного пространства/ звук, крик, поворот глаз, аффект, повтор ввода любой новой чуши, но сопричастной объему внутри.
/ может быть что-то что мы сейчас не поняли
станет важным но
/ простая риторика не может нести объем
**
котсукин, его откачали, спасли, две недели глюкозы под ивл, но я его съел
в нем же мяса 2 грамма было
которое у Ежа? или ты стилистически/семантически имеешь в виду?
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.