Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас — величайший дар, доставшийся нам от поры детства. Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то он поэт или писатель
О нас, о романтиках, скажут, что люди, мол, жили
в мечтах и надеждах, в фантомах идей и подобии хат,
смеялись легко, честно плакали, ели и пили
с умом, - свой шалаш много лучше соседских палат.
И вспомнят, что жили по совести и умывались
жемчужной росою, и женщинам в косы вплетать
дареные сны норовили, а в спорах швырялись
стихами и смехом и звездами; что горевать
умели, холодный рассвет за небритую щеку
слизнув петушком - леденцом, и на белых песках
записки строчили, и сердце свое не болеть и не ёкать
заставить могли, и любили на риск и на страх.
Легенды напишут, что были мы саги финалом,
хохочущим пеплом от звезд и горячечным сном;
что нас засыпала, как осень, тоска, и пищала,
курлыкала вьюга над нами студеным своим языком.
Иссиня-коричневый йод исполинского неба ночного
бродяжьи подлечивал души, закатным окном
кровавил виски; волчье солнышко счастья подковой
сияло; нас грели портвейн и костер, а не виски со льдом.
Еще обвинят нас, мол, снобы, - так просто меняли
ботфорт на кирзу и штиблет - на унты; что свели
мы вечность на миг, и что жизнь не всерьез сочиняли;
что шепотом страстным горячим клялись, - берегли
мечту. Но под маской лукавой скрывая серьезные лица,
и патоки лунной хлебнувши на ужин, заев мотыльком
ее поцелуя, мы выжили все же, стремясь раствориться
друг в друге. И будем жить вечно!
Пусть даже сначала умрем.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
