-1-
Лежишь на сёрфе, за сёрфом плывёт акула.
Ты обычный негр, точнее - американец.
И что за напасть сюда тебя затянула?
Тебя впереди ждёт колледж,
а над коленом - челюсть.
Выплываешь на берег, врач что-то колет
и ты засыпаешь через...
А после вернёшься домой в Анкоридж -
уже в коляске - не человек, а клякса,
никак её не ускоришь,
кажется, вся Аляска
вышла смотреть, подбадривать, сожалеть:
лучший разыгрывающий штата,
второй раунд драфта...
Лучше бы там, на пляже, и умереть,
чем плестись эти метры, руками себя толкая.
И жизнь впереди - проклятая, никакая,
и солнце такое же яркое, как в тот день.
-2-
Как запомнить место, в котором ты был вчера,
и дорогу, которой идёшь сегодня,
тот цветок, над которым жужжит пчела,
та пчела господня?
-3-
Река полна помоями, добром,
водой. И полумёртвой рыбой
скользит в ней солнце, то скрываясь подо льдом,
то находя прогалы и разрывы.
Я шёл на рынок, тяжело дыша,
и в свёртке нёс морфемы и оболы -
я выменял за них у торгаша
две пачки смерти и бутыль свободы.
-4-
А что до рыбы, что живёт в реке -
ей наше сумасшествие не снится.
Бредёт пророк с календулой в руке,
под руку с ним - мадонна кровопийца -
в дворец культуры, наблюдать распад
дворца, культуры, изнутри, снаружи.
И было б чудом, милый мой notepad,
хоть где-нибудь его не обнаружить.
-5-
Представь: мы в разных измерениях,
сожрёт огонь тебя, меня - согреет,
а смерть возьмёт меня, тебя - не тронет.
Лежишь потёртой книжкой на ладони,
в твоём мирке, двумерном и карманном,
мельчает вещь, что мнится мне громадной,
в твоём песке гоняет мяч Роналдо
и светит солнце, будь оно неладно.
В моём - трехмерном, нелогичном, зябком,
бесперспективном, безысходном, злом -
не доезжает до ворот Мозякин
и родину нельзя понять умом.
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
