-1-
Лежишь на сёрфе, за сёрфом плывёт акула.
Ты обычный негр, точнее - американец.
И что за напасть сюда тебя затянула?
Тебя впереди ждёт колледж,
а над коленом - челюсть.
Выплываешь на берег, врач что-то колет
и ты засыпаешь через...
А после вернёшься домой в Анкоридж -
уже в коляске - не человек, а клякса,
никак её не ускоришь,
кажется, вся Аляска
вышла смотреть, подбадривать, сожалеть:
лучший разыгрывающий штата,
второй раунд драфта...
Лучше бы там, на пляже, и умереть,
чем плестись эти метры, руками себя толкая.
И жизнь впереди - проклятая, никакая,
и солнце такое же яркое, как в тот день.
-2-
Как запомнить место, в котором ты был вчера,
и дорогу, которой идёшь сегодня,
тот цветок, над которым жужжит пчела,
та пчела господня?
-3-
Река полна помоями, добром,
водой. И полумёртвой рыбой
скользит в ней солнце, то скрываясь подо льдом,
то находя прогалы и разрывы.
Я шёл на рынок, тяжело дыша,
и в свёртке нёс морфемы и оболы -
я выменял за них у торгаша
две пачки смерти и бутыль свободы.
-4-
А что до рыбы, что живёт в реке -
ей наше сумасшествие не снится.
Бредёт пророк с календулой в руке,
под руку с ним - мадонна кровопийца -
в дворец культуры, наблюдать распад
дворца, культуры, изнутри, снаружи.
И было б чудом, милый мой notepad,
хоть где-нибудь его не обнаружить.
-5-
Представь: мы в разных измерениях,
сожрёт огонь тебя, меня - согреет,
а смерть возьмёт меня, тебя - не тронет.
Лежишь потёртой книжкой на ладони,
в твоём мирке, двумерном и карманном,
мельчает вещь, что мнится мне громадной,
в твоём песке гоняет мяч Роналдо
и светит солнце, будь оно неладно.
В моём - трехмерном, нелогичном, зябком,
бесперспективном, безысходном, злом -
не доезжает до ворот Мозякин
и родину нельзя понять умом.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
