Жизнь бежит хмельная, таборья,
Без родни, но при чертях.
Закрываю двери в тамбур я,
Круг однушкой очертя.
Оглядев богатство брутово -
Бутыльки да туеса -
За окном смеётся Бутово
И листает небеса.
Росы рядят перелесицу
В майский праздничный расшив.
Кто-то строил в небо лестницу,
Да ушел, не завершив.
Буду паинькой и впредь «на вы»,
Опоклоню купола,
Лишь бы ночью очи ведьмовы
Не глядели из угла.
Врёт весна, беды предвестница,
Не по Хомушке жетон.
Под ногами стонет лестница,
Будто вовсе не бетон.
Где сбивал сосулек ледни я
Под апрелью опупень -
Строчка тянется последняя
За последнюю ступень...
Помню, как-то мы скульптуру-архитектуру питерскую в вашем стихе... Очень хорошо вы образы действительности выхватываете и в стих их вшиваете емко и немногословно. Я про Бутово, листающее небеса. Зная про тамбур, для меня это строка максимально информативна. Я понимаю, что в метро, что смотрю в око. Электричка едет, причем по открытому пространству уже и столбы и деревья проносятся мимо, создавая эффект "листания". Целый фрагмент, целая сценка.
То же с нарочитым опоклониванием - внешним выражением веры.
снова к Вию и вновь качнулось в реальность - бетонная лестница.
Все, дальше не буду. Вдруг автор совсем другое... а я тут, как критик, а не читатель - приписываю ему свои мысли ))
Хороший стих. очень
Да, с Питером мы тогда лихо карту полистали :)
По поводу тамбура: - первоначально имелся ввиду обычный приквартирный тамбур (круг однушкой очертя). Бутово в этом случае смеется за самым обыкновенным окном и листает небеса, гоняя облака.
Но уже на втором сайте мне пишут про метро - видимо, это стойкая ассоциация для описываемой местности. Легкое метро там действительно и небеса полистает, и район покажет, и чертей продемонстрирует.
Отлично. Такой многозначный стиш. Но от вас именно такое и жду.
Вот черт! Это ж опять придется чему-то соответствовать... А просто пошалить уже не? :(
Спасибо, что с такой настойчивостью пытаетесь направить меня в сторону сурьёзных литературных путей :)
шалите, не бойтесь)
Улыбающееся Бутово не воспринимается как внешне, так и по причине ужасных страданий, которые были причинены в этом месте.
Да и Гоголевские персонажи для чего здесь?
Кому как. Над Красной площадью тоже солнышко сияет, и девушки по ней улыбающиеся ходят. Так что теперь, вешаться из-за ее прошлого?
Кстати: где, по-вашему, должны обитать гоголевские персонажи?
О стихотворении Виева лестница. Стихотворение об одиночестве.
Жизнь бежит хмельная, таборья,
Без родни, но при чертях.
Автор у же со сложившимся почерком, узнаваемым – ( жизнь однушкой очертя, опоклоню купола) – все это свойственно поэзии данного автора. Его интересные конструкции в подавляющей части очень интересны. Узнаваема и сложная рифма в конце ( таборья- тамбур я, на вы – ведьмовы)
Наиболее интересным представляется мне начало стихотворение( большая концентрация образов ярких и интересных) и концовка
Строчка тянется последняя
За последнюю ступень...
Виева лестница – название интересное. В стихотворении наряду с простой обыденной жизнью четко прописан образ темного мира, именно это и придает стихотворению поэтическую глубину.
Размышляя над конструкцией опоклоню добавлю что именно это Опоклоню – снижает восприятие здесь устойчивый ассоциативный ряд( окрестить – освятить – диссонансом и рядом же осквернить - синонимично) в данном случае последнее ближе к опоклоню, не пренебрежение, а отторжение куполов. Ну тут автор решит сам, это так – на будущее. В общем – стихотворение на уровне.
Вот так и узнаешь, о чем на самом деле в собственный текстах написано :)
Для меня, например, было откровением узнать, что этот стиш - об одиночестве. В компании чертей особо не заскучаешь :) Да и не тяготится ЛГ одиночеством ничуть.
А вот по поводу куполов вы совершенно правы. Кто-то в предыдущих рецензиях уже писал, что "опоклоню" - это не вера, а только внешнее проявление веры. Что мне и было нужно подчеркнуть. И на протяжении всего текста ЛГ разбирается отнюдь не с одиночеством, а с собственными критериями веры и безверия.
Простите за опечатки.
* в собственных текстах
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.