Когда-то, выбирая города, я выбрал Рим.
Но, не попал родиться.
И третий Рим,
российская Москва,
как Рэма с Ромулом взрастившая волчица,
меня вскормила сладким молоком --
искусственной, хотя и вкусной, смесью.
Отлично мне отечества дымок знаком,
немного чопорный и бьющий в ноздри спесью.
Но все же милые черты
в лучистых вижу я морщинках старых улиц.
Суровость кремле-башенных твердынь
меня прельщает. Как безумец
брожу Бульварным, езжу на Садовом.
И, кольцами заветными объят,
я растворяюсь в жадном чреве. Словом,
я твой, Москва... Бывшебулатовский мешает лишь Арбат,
раздолье иностранцам и иногородним -
матрешечно лубочный пьедестал...
Хотя, моей Москве не надо лишних вводных,
я разделять ее на главы перестал.
Давно слились дома, фрагменты площадей и улиц спруты
(метрошной памяти ландшафта костыли)
в единую картинку рек маршрутов
автомобильного любителя и знатока Москвы.
Вернусь к Арбату, вымолю прощенье.
Зашарканный, заплеванный насквозь,
совсем недавно провожал меня с женой в Вахтанговский осенним
иль зимним вечером. Мирзоев ставил Сирано... А ты напомнил вскользь,
как двадцать лет назад я, сам еще московский пасынок, стремился
вдохнуть с тобою местной суеты.
В Вахтанговском тогда я на Ульянова молился
и в «Праге» фирменные покупал тортЫ*...
Прошло. Пришло другое. Принимаю.
--------------------------------
*Автор нарочито ставит неправильное ударение, подчеркивая этим провинциальность ЛГ
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
