На шторах жёлтый день. Твой почерк глаз
виляет влево-вправо – первоклашек
«утятами» ли, сброшенных рубашек
рабами, погрузившимися в пляс, -
неважно. Шторы отражают ню
автозаправки, где плодятся кошки,
маршрутчиков покойничих дорожек,
буфетчицы, зарезавшей жену
буфетчицы. На шторах виден фильм:
бородачи-хирурги режут кильку,
младенцы отгрызают с пяток бирки,
идёт на поводке ручной дельфин
по улице восстания небес,
полковник сыплет в пушку телеграммы,
и толпы, соблазнившись лагерями,
бросают в топку братьев и невест.
На шторах жёлтый день. Твой табурет
косится недоверчиво на шторы.
По ткани бродят тени-вояжёры.
Ты, кажется, смущён, что не одет
по случаю. Снимаешь две слезы,
слегка рукой приглаживаешь перхоть,
задумываешься, куда б уехать,
чтоб не довёл искусственный язык
до штор, хотя и штопор ни к чему.
По шторам рябь идёт, как труп – по волнам.
Горит на горизонте свитка – Воланд
полсолнца не донёс к себе в корчму.
Смотри на солнце – жёлто, жжётся, жже…
Попробуй снять на плёночное ретро
реторты-небоскрёбы в лапах ветра,
полёт, недоочерченный стрижом,
себя – на чёрно-выжженом листе,
что сам себе бездарен и противен, -
снимай, не открывая объектива,
и пальцами черти по темноте,
какой ты – губы, руки, пуп, живот…
Черти! – вдруг завтра сдохнешь от желтухи,
от белочки, от влажной бытовухи,
от лампочки, что строчки дожуёт,
от табурета, хищного, как лань,
от петли, словно девственница, сжатой, -
какой же кривопишущий лежак ты,
какой же ты иуда, «Николай»! –
ни чуд, ни строк. Зашторился. Глазел
на всё с изнанки, да и близорукость
была на руку, чтобы жить тварюкой
и золотишко растворять в слезе…
Теперь – снимай!
Желтеет объектив.
Засвечено с закрытым объективом,
как ты идёшь и тянешь древний бивень
на древнем додотворческом пути,
как ты умрёшь – не в ядерной беде,
а в бледности, которой что солярий,
что тренинг – всё до лампочки из бара,
до пальцев отпечатков в темноте…
Снимай, снимай! – назло и вопреки.
Подсолнухи целуются на шторах.
И если слышишь этот странный шорох,
для будущих безумцев сбереги.
Еще далёко мне до патриарха,
Еще не время, заявляясь в гости,
Пугать подростков выморочным басом:
"Давно ль я на руках тебя носил!"
Но в целом траектория движенья,
Берущего начало у дверей
Роддома имени Грауэрмана,
Сквозь анфиладу прочих помещений,
Которые впотьмах я проходил,
Нашаривая тайный выключатель,
Чтоб светом озарить свое хозяйство,
Становится ясна.
Вот мое детство
Размахивает музыкальной папкой,
В пинг-понг играет отрочество, юность
Витийствует, а молодость моя,
Любимая, как детство, потеряла
Счет легким километрам дивных странствий.
Вот годы, прожитые в четырех
Стенах московского алкоголизма.
Сидели, пили, пели хоровую -
Река, разлука, мать-сыра земля.
Но ты зеваешь: "Мол, у этой песни
Припев какой-то скучный..." - Почему?
Совсем не скучный, он традиционный.
Вдоль вереницы зданий станционных
С дурашливым щенком на поводке
Под зонтиком в пальто демисезонных
Мы вышли наконец к Москва-реке.
Вот здесь и поживем. Совсем пустая
Профессорская дача в шесть окон.
Крапивница, капризно приседая,
Пропархивает наискось балкон.
А завтра из ведра возле колодца
Уже оцепенелая вода
Обрушится к ногам и обернется
Цилиндром изумительного льда.
А послезавтра изгородь, дрова,
Террасу заштрихует дождик частый.
Под старым рукомойником трава
Заляпана зубною пастой.
Нет-нет, да и проглянет синева,
И песня не кончается.
В пpипеве
Мы движемся к суровой переправе.
Смеркается. Сквозит, как на плацу.
Взмывают чайки с оголенной суши.
Живая речь уходит в хрипотцу
Грамзаписи. Щенок развесил уши -
His master’s voice.
Беда не велика.
Поговорим, покурим, выпьем чаю.
Пора ложиться. Мне, наверняка,
Опять приснится хмурая, большая,
Наверное, великая река.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
