твержу тебя, но время терпеливее и тверже
и отмирает память о тебе подобно коже
лицо твое пылает как лицо при скарлатине
душа твоя расправлена как бабочка в витрине
любовь твоя как утомление неизлечима
все остальное далеко, почти неразличимо
как синий целлофановый пакет в лазурной бездне
непредсказуемо и заурядно как мгновенье
непримечательно, как мы, слагающие песни
про листья да цветы да птичье пенье
По-моему: автор утвердил себя уже в первой строке - твёрже некуда
«Циркулирующий» - движущийся по кругу, возвращающийся. Потому «твержу», то есть, всё время повторяю «пейзаж», возвращаюсь к нему - здесь можно увидеть аллюзию со знаменитым Пастернаковским
« В тот день всю тебя, от гребенок до ног,
как трагик в провинции драму Шекспирову,
носил я с собою и знал назубок,
шатался по городу и репетировал».
Хороша ИГРА словами «ТВЕРЖУ тебя» – пытаюсь запомнить, смягчить неумолимое время, но оно «ТВЁРЖЕ и терпеливее», то есть, все менее ясно вижу вновь и вновь яркий, возвращающийся пейзаж.
Но, так болезненно это воспоминание, что все почти сравнения связаны с реальными болезнями напрямую:
отмирающая кожа, скарлатина, распятая в витрине бабочка, неизлечимое утомление.
Однако, странно, - воспоминание притягательно (и даже, может быть, сладко), именно этой болезненной яркостью. И ничего более не вспоминается, кроме «лазурной бездны» (снова яркая краска – лазурь небесная ), нужно прижмуриться, сильно напрячь зрение (память), чтобы увидеть на её фоне прозрачный, синий, летящий пакет, а полиэтиленовый пакет – точный символ бытовых и прочих обыденных, несущественных мелочей, которые, собственно, и составляют «жизнь без», сотканную из непредсказуемых и заурядных мгновений, подобных нам самим (мы сами тоже эти мгновения – говорит автор) и нашим простым песенкам.
Тема: жизнь, память, значимость и ощущение себя в потоке времени.
Сюжет: доминантное воспоминание о любви.
Чувства: боль (сладкая?) потери яркого, чудесного прошлого.
Размышления: скорее, намёк на философское обобщение о преходящести, «непримечательности» жизни отдельного человека, сочинительства «песен
про листья да цветы да птичье пенье», то есть, лирики (почти определение), такой же, примерно, как и этот, вот, стих (обращение стиха на себя!!! ).
Жанр: лёгкая элегия.
Стиль: слегка эстетский, ибо,
как бы, немного «не для всех», требует усилия, чтобы вникнуть в художественную «игру» автора,
вспоминается, почему-то, переводной (с английского?) верлибр,
есть авторская запись без пауз,
есть некоторая искусственность (эстетство) стиха, нарочито подчёркиваемая термином «циркулирующий» в названии, а также и нарочным приёмом – повторами «тебя», «твое» и т. д. и простой конструкции «как…». В «листе», даже, было замечание, мол, слишком много «каков». По-моему, это можно видеть недостатком, но можно и достоинством (я склонна ко второму). Возникает даже подозрение, что стих инспирирован не личным переживанием автора, а, может быть, фильмом, картиной, рассказом…
Образы (сравнения): обоснованны и согласованны, довольно оригинальны.
Форма (ритмика, рифмовка): твёрдая, намеренно простая, но, зато, лёгкая, музыкальная, оригинальная, однако, в записи важно разделение на три ритмические части, не учитывая этого разделения, можно сбиться с ритма и (или) с созвучности рифмовки.
В целом стих тронул, хотя тема и сюжет не редки, приятно удивил художественной игрой, укрепил мой интерес к автору.
Это хорошее стихо, короче.:))
5
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.