Мой Гудвин
----
Я б попросила, чтоб ни дня без слов,
без слов - гуманитарных коридоров,
мы не умрём, конечно, без которых,
ну а умрём, отрежь - сюжет не нов,
не всем в боях, идёт война тылов.
Я б попросила - отпусти мне жизнь.
Мне, чёрт возьми, зачем-то это надо!
Передо мной две четверти каната,
а мимо все летят куда-то вниз,
как молнией подбитый мирный атом.
Я б попросила болевой порог
не понижать, верней так, на пределе.
А ты опять про сердце, ум и смелость.
Такое раздаёт обычный бог!
Я б попросила, чтобы ты всё мог.
Округляется
----
Это война и какая ей разница -
крАсна, красива, вся округляется.
Ну, а кому округляться не хочется -
тянет резину и всё ещё корчится.
Это война. Это сливки истории.
Здесь хорошо становиться героями.
Кто же героями не становится -
молча до Бога и Богородицы.
Никто не хочет слушать бред
----
Ты не впускал в себя войну,
она пришла обманом с тыла
и солнце в клочья разбомбила.
И в огороде бузину
клюёт пророк столетний ворон -
никто не хочет слушать бред.
Читаешь ты Слепой Завет,
как стих, что по сердцу и впору.
Приходит ночью нищий мир
искать приюта и ночлега.
Он помнит имя человека,
но память ведьмой ты клеймил.
И я ведь знаю - не хотел.
Хозяйка на себя всё спишет.
Она честна, а я воришка,
ловлю твою украдкой тень.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
