Кис-кис-кис, ты опять сегодня продавала чернильных кошек,
отдавала их за бесценок, в расписные авоськи тыча,
нарушала законы жизни, выдирала котят из кожи,
отправляла их всех в дахау на малиновых электричках.
Возвращалась в своё дахау. Слух шутил над тобой – был острым
и чуть-чуть галлюциногенным. Приходилось в клубок сжиматься,
зажимать темнотою уши – чёрной-чёрной, как почва – в осень,
и дрожать, как желтки – в небрежно, но жестоко надбитых яйцах.
А потом в похотливой ванной, загорелой, как старый кафель,
раздражать рукоятки кранов, возбуждать беспокойство душа,
наливать кислоту в шампуни, называть валерьянкой капли
под глазами и вытирать их паровой подвесной подушкой.
И стучаться безвольной ластой об аквариум непрозрачный,
и, глотая сгущённый воздух – инфраалый, густой, румяный,
слушать, как по квартире бродит тканный мусор а-ля-версаче,
как в слепой СВЧ мурлычет расчленённое шаурмяу,
как осиной дрожат обои, как в утробе урчит паркетной,
как взрываются мягко лампы – так мелки их аплодисменты…
Выходи, сунув ласты в кеды, может, выйдет – в другое гетто,
хотя смысл – что палёнку-водку в выходной заменять абсентом.
Ты крадёшься на полуластах… Что за мурр, за мурр-ра? – Муреной
скалит зубы твоя тревога, - «что за кошки в моих глубинах?»
Вот бы вскрикнуть, но в горле перец, вперемешку с протёртым хреном,
переждать бы свой страх в подвале, но в коврах вязнешь, словно в глине,
но чердак нападает на пол, коридоры танцуют польку,
то держась, то держа за юбку, что-то хрюкает домовое…
Выползаешь на четвереньках в сырой погреб – искать иголку,
на которой трепещет сердце – то ли бабочкой, то ли молью.
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
