Никогда не лишай человека или животное свободы, величайшего блага на земле. Не мешай никому греться на солнце, когда ему холодно, и прохлаждаться в тени, когда ему жарко
Что-то мне подсказывает "... и не только" у нас с ней. :)
(поёт голосом Маши Распутиной)
Как долго я жила одна,
Забытая судьбою.
Вдруг сбила с ног любви волна,
И в жизнь мою ворвались двое.
Две радости, две страшных лжи,
Разбитые на части.
Моя судьба - двойная жизнь,
Двойная боль, двойное счастье.
Всю ночь шел дождь, к утру затих,
А на душе тревожно.
А то, что я люблю двоих,
Понять, наверно, невозможно.
Две радости, две страшных лжи,
Разбитые на части.
Моя судьба - двойная жизнь,
Двойная боль, двойное счастье.
И я хожу от дома к дому,
От одного хожу к другому.
Сжигают сердце два пожара,
Я их никак не потушу,
И я хожу от дома к дому,
От одного хожу к другому,
Хожу над бездною по краю,
Но что мне делать - я не знаю.
:)
хороший стих(женщину бы я не терзал,даже если она оступилась, срезал бы- некто, пусть даже на ,,кто-то")так чёто подумалось)ну нет,так...))
"Кто-то" был в начале, ещё до публикации. Некто важный его вытеснил) Спасибо.
чё-то у меня от этого "банального" аж мороз по коже...
Да потому что из "банального"-то всё и соткано. А копнуть чуть - так не так уж оно и банально.
созданную для не созданной им любви - кул!!! ) или так (((((, если по сути.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.