Листья летят с берёз жёлтыми мотыльками,
Рыжий весёлый пёс щёлкает их зубами.
Я его подзову, пышный нагребши ворох,
И подожгу листву, что полыхнёт, как порох!
Рыжий подпрыгнет аж, вмиг от огня отпрянет:
«Что у тебя за блажь?» - с явной обидой глянет.
Свой возмущённый нос примется лапой чистить…
Знал бы беспечный пёс, что у меня за мысли!
Рыжему жизнь ясна, он - по себе на свете,
А у меня жена, мать на чужбине, дети…
А у меня стихов невоплощённых ворох,
А у меня грехов взрывоопасный порох…
Разве я псу совру? Очень мне тошно в мыслях:
Что если я… умру, так же, как эти листья!
Сгину в сезонный миг лиственно-мотыльково,
Не обогрев родных, не обеспечив кровом…
Рыжему – проще он – по фигу все вопросы:
Друг мой в судьбу влюблён весь - от хвоста до носа!
Он не распустит нюнь, что не имеет крыши,
Здравый звериный нюх движет по жизни Рыжим.
Да и бездомен я разве в казённом доме?..
Так что, как раз – родня мы по собачьей доле!
Пусть за подвох простит: сам по душе незлобный -
Рыжий давно постиг, что человек я - добрый.
Только не в толк ему будет понять-ответить,
Что я нашёл в дыму листьев невкусных этих…
Лучше б помчались с ним в царства помойных свалок,
Там и Отчизны дым неимоверно сладок!
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
