Просыпаясь, когда третий кочет будильником хрюкает,
оглядев тёмный угол, крещённый рубахой и брюками,
я глотаю стакан за стаканом грейпфрутные суточки,
говорю, что беда. И тогда улыбаются шуточке
то совиные чучела, бьющие вялыми крыльями,
то бродивший в окне стройный ясень, по осени спиленный,
то вчерашний картофель, на вилку небрежно наколотый, -
улыбаются: что за беда, говори, мол, ну что это?
Это – в штопке носки, да глаза бы заштопать – всё чудится
им то мёртвое небо в полоску содомовских улиц, то
песок под водой и цепочка следов фигурная,
что на шее ношу как память о тех, кто умерли.
Это – вскрикивать в рифму, а жить, как в плохом верлибрике,
выбегать за собой на мороз и бензин весь выбегать,
и фырчать то ли кошкой, а может, копейкой-рухлядью:
что за труп в багажнике, колется там под грудью, а?
Это – в кальке прозрачной нащупать походку полковника,
это – ягоды брать языком с ложноручек шиповника,
или гладить крапиву карминными пальцами неженки,
и катать на губах, как Джоконда, драже-сумасшедшинку,
это – зеркало прятать в перчатку, по правилам вызова,
и побитой дворняжкой на лбу капли пота вылизывать
после боя без правил, в термометра странную дудочку
шепелявить про «сорок», грядущие в призраке-будущем…
Я смотрю, как мою кожуру, безпижамно-шершавую,
прижимаешь к себе по утрам, на бессонницу жалуясь,
и все шрамы-щербинки, укусы на теле кошатницы
в твоей коже горячей, как в тёмном пруду, отражаются.
И беда, поперхнувшись чуть-чуть запотевшим омутом,
тянет хрупкие лапки к берегу, хоть какому-то…
Но пока мы смущаем стены дрожащим дольником,
ей целует лоб камыш, говоря: утопленник.
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
