осколком навылет. и, падая, мертв.
кровь лужицей стынет, а рядышком черт:
-- привет, что ль, бродяга. кажись, отгулял!
ну, что за бодяга? чего потерял?
пошли. нам под пули! а? нас не берут.
вы что, блин, уснули? он новенький тут!
встань в очередь к лифту, здесь всем - только вниз.
хотя крупным шрифтом горит: ПАРАДИЗ.
Как страшно представить: там сзади мой труп...
а сбоку пристроился черт-душегуб.
воняет он серой, и рожки -- не айс!
а надпись на сером гласит: ПАРАДАЙС.
К чему голливудский посмертный шаблон?
давайте, по-русски!.. И черт-эпигон
раскрашенный мимом хватает за край
плакат с херувимом и надписью: РАЙ.
Любые уступки, бесстыжий обман.
Толчет что-то в ступке и курит дурман.
Мусолит старинный бесовский тотем -
на нем рдеют руны: дендрарий ЭДЕМ.
и кажется мне (то эффект дажавю),
как будто во сне я гуляю в РАЮ.
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
