Так странно, что не хочется ни петь, ни дышать…
Завернуться в твои глаза и медленно сползти на пол.
КонстАнт – а ты знаешь, я разучилась плакать,
Это соль и вода, их не стоит, не стоит мешать.
Зеркальная я тебе не к лицу, ни к венцу, так что баста!
Все слова, жесты, мысли – по истории мании, чётко.
Себе сама утром выведу красным в зачётке
«Неуд»…
- Когда пересдача, профессор?
- Милочка, завтра!
Но на завтра я просыпаюсь (как ни странно) дома в постели
С разодранным горлом, пустым телефоном и сердцем,
В голове крутанётся то ли фильмом, то ли мартовским ветром
Наши чужие, смешные, с водочным вкусом, пастели.
Наши бои под одеялом, под солнцем и конечно под музыку,
И сладко-банальные реплики про мои ягодицы и губы,
А утром я покажусь сумасшедшей, взрослой и грубой,
Убрав полквартиры и сбежав (без «пока») на снег и на улицу.
И ещё пару дней ты будешь метаться, как солнце на блюде,
Искать меня (или нет?), вспоминать и пить кофе, как виски…
Знаешь, родной, так внезапно и резко стать близким
Могут лишь абсолютно чужие друг другу люди…
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
