Оценка стихов -
субъективная штука!
Шкатулка лукавства бывает полна
дурным настроеньем, махровою скукой,
просыпанной на пол корзиною лука -
и клюв наточил критикан, чтоб затюкать
поэта несчастного.
Грянет война
с глагольной, набившей оскомину, рифмой,
все "мОи" и "твОи" забьются под стол,
штампованных образов жалкие хрипы,
размерные ляпы,
"сопливые" всхлипы -
компании этой теперь уж не выплыть!
От пяточных шпор до зубных альвеол
поэт пропесочен
и, взгретый хореем,
по ямбовым ямам спешит убежать,
покамест анапест на темной аллее
с тяжёлой руки знатока-дуралея
поэта по взмыленной "лаврами" шее
не взгреет!
...Беднягу мне всё-таки жаль -
ведь если бы критик, откушав ватрушек,
попив кофейку, на часок подобрел,
и вместо устроенной им заварушки
в масштабах жилой,
в два окна, комнатушки,
поправив очков черепаховых дужки,
поведал поэту всё то, что умел
когда-то он сам,
в свою бытность Поэтом,
а не критиканом с дубовой душой -
глядишь написали б поэму дуэтом,
венок бы сплели из изящных сонетов,
для песни сложили бы пару куплетов -
один так горяч,
а другой - искушён!
И рукоплескали бы полные залы,
в газетах пестрели бы их имена,
и вся бы страна о Талантах узнала,
и, что вероятно, не только одна.
***
...Освоит Поэт амфибрахий и дактиль,
Пегасу заменит подковы не раз,
но Критик не вымрет, что твой птеродактиль,
от пасквильных плясок впадая в экстаз!
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
