1.
Рисуя тебя, я заново тебя открываю.
Легкой линией, взглядом, близоруко, сквозь прищур.
И вот уж ты рядом - такая улыбчивая, такая живая -
лишь это, лишь это дает мне пищу
и силы сквозь день свой пробраться.
А впрочем,
я не смогу от тебя отказаться
даже когда закончится то, чем
рисуют, чувствуют, любят: глаза,
пальцы, скучающие по щеке,
превращенная в краску слеза,
и сердце, которое больше ни с кем
рядом биться не хочет, нет.
Знает ведь, что не будет ближе.
Только слепые и верят в свет.
А я, пока зряч, его просто вижу,
и солнечный свет без тебя - меня режет.
Господи, зиму и серое небо продли.
Пусть будет город навеки заснежен -
мне не пережить весны без любви.
2.
Я так богат, и богатства моего не объять.
Пульс блуждает, будто ничей.
Чувство сумело себя впаять
контуром в кардиограмму - мечеть.
Сердцем нарисовать пейзаж -
фото ничего не скажет, кроме "я там был".
Город больше не твой, он наш -
там ведь повсюду мои гербы.
Сколько раз дамбу мерили мои ноги,
мысль о прививая к ходьбе?
Я плохо переношу теперь вид дороги,
ведь по любой из них можно добраться к тебе.
Ни одной фотографии не пройти по тропе рисунка.
Это все только для твоих глаз.
Сколько раз будет собрана походная сумка,
чтобы опять очутиться в так наз.
новом месте, где нет ничего
и, вероятно, не будет впредь.
Раны не заживут ведь лишь оттого,
что на них перестанешь смотреть.
3.
Беличья кисть набирает влагу.
Нет никаких "отпусти", "оставь".
Снова, снова поранить бумагу
в самое сердце листа.
Песенка мокрого их союза
в паутинке ловца.
Слушать тебе свою музу
до конца.
Теперь острие пера
не боится чернил.
За все, что было вчера,
я всех извинил.
Как бы ни было больно,
какая бы ни напасть -
оберегаю любовь, но
и сохраняю страсть.
Так и живу я, в краску себя макая,
выменивая собранные города
на альбомы, в которых ты - такая
ласковая со мной всегда.
Я правда везде хочу побывать.
Но в этом нет никакого смысла, если
не разваливаться после с тобою в кресле,
и не укладывать тебя, уставшую, на кровать.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
