Это так нестерпимо – мы вышли из этих вод,
где пупы поплавками чернели, где – что мы были?
Синеглазые вирусы, будущие дебилы,
выходящие в тартар через постыдный вход,
головастики, головы в складках из мятых ртов,
пескари из бассейнов маточных, из речушек…
Мы доили мам, священных своих коров,
мы давили кровь из тёмных сосцов-жемчужин.
А отцы играли в теннис – летал, как мяч,
судьбоносных имён комочек лохматой пряжи.
И, целуя в темя, тени давали квач,
и плескался уксус в чёрных фамильных чашах.
Мы просили войн – не тех, чтоб как «а la guerre», -
Настоящих, – нагие пушки, в ходу секиры…
А война заходила там, где должна быть дверь,
когда мы на корточках крючились над сортиром.
Нарывала рвами, рястом гнила земля,
надвигался бог слепым атмосферным фронтом…
Мы бросались в воду – водою была смола.
Мы бежали к мамам – и в рамы вставляли фото…
Мы так глупо, незряче-зряшно из этих рек,
по чужим следам, от себя не оставив следа,
вылетали – прямо в солнечный оберег,
словно мухи, или, в худшем – в удар газетный.
Так давно, так слепо – уже и не вспомнишь, как, -
может, в тёплых ладонях Офелий, в корнях кувшинок,
может, в жёстких зажимах бабки-широкий-шкаф,
может, просто – из ничего в ничего пружиня, -
безнадёга: мы всё таки вышли. Зачем? Куда?
Что за белый свет меж алыми поплавками?
Мы уже не помним, какая на вкус вода,
мы зато умеем кровоточить песками.
Червоеды-рты, взаимный планктон, - чьего
роду-племени, - боже, какое же нам-то дело?
Просто тело выходит из алых страдальцев-вод,
чтобы литься водой в чужое родное тело.
И в нейтральных глубинах, в нейтральной для всех ашдва
ничего не спра-ши-вать.
Когда я утром просыпаюсь,
я жизни заново учусь.
Друзья, как сложно выпить чаю.
Друзья мои, какую грусть
рождает сумрачное утро,
давно знакомый голосок,
газеты, стол, окошко, люстра.
«Не говори со мной, дружок».
Как тень слоняюсь по квартире,
гляжу в окно или курю.
Нет никого печальней в мире —
я это точно говорю.
И вот, друзья мои, я плачу,
шепчу, целуясь с пустотой:
«Для этой жизни предназначен
не я, но кто-нибудь иной —
он сильный, стройный, он, красивый,
живёт, живёт себе, как бог.
А боги всё ему простили
за то, что глуп и светлоок».
А я со скукой, с отвращеньем
мешаю в строчках боль и бред.
И нет на свете сожаленья,
и состраданья в мире нет.
1995, декабрь
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
