Это так нестерпимо – мы вышли из этих вод,
где пупы поплавками чернели, где – что мы были?
Синеглазые вирусы, будущие дебилы,
выходящие в тартар через постыдный вход,
головастики, головы в складках из мятых ртов,
пескари из бассейнов маточных, из речушек…
Мы доили мам, священных своих коров,
мы давили кровь из тёмных сосцов-жемчужин.
А отцы играли в теннис – летал, как мяч,
судьбоносных имён комочек лохматой пряжи.
И, целуя в темя, тени давали квач,
и плескался уксус в чёрных фамильных чашах.
Мы просили войн – не тех, чтоб как «а la guerre», -
Настоящих, – нагие пушки, в ходу секиры…
А война заходила там, где должна быть дверь,
когда мы на корточках крючились над сортиром.
Нарывала рвами, рястом гнила земля,
надвигался бог слепым атмосферным фронтом…
Мы бросались в воду – водою была смола.
Мы бежали к мамам – и в рамы вставляли фото…
Мы так глупо, незряче-зряшно из этих рек,
по чужим следам, от себя не оставив следа,
вылетали – прямо в солнечный оберег,
словно мухи, или, в худшем – в удар газетный.
Так давно, так слепо – уже и не вспомнишь, как, -
может, в тёплых ладонях Офелий, в корнях кувшинок,
может, в жёстких зажимах бабки-широкий-шкаф,
может, просто – из ничего в ничего пружиня, -
безнадёга: мы всё таки вышли. Зачем? Куда?
Что за белый свет меж алыми поплавками?
Мы уже не помним, какая на вкус вода,
мы зато умеем кровоточить песками.
Червоеды-рты, взаимный планктон, - чьего
роду-племени, - боже, какое же нам-то дело?
Просто тело выходит из алых страдальцев-вод,
чтобы литься водой в чужое родное тело.
И в нейтральных глубинах, в нейтральной для всех ашдва
ничего не спра-ши-вать.
Еще далёко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайных перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза:
Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я как щенок кидаюсь к телефону
На каждый истерический звонок.
В нем слышно польское: "дзенкую, пане",
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.
Все думаешь, к чему бы приохотиться
Посереди хлопушек и шутих, -
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица и безработица:
Пожалуйста, прикуривай у них!
То усмехнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выхожу;
Я слушаю сонаты в переулках,
У всех ларьков облизываю губы,
Листаю книги в глыбких подворотнях --
И не живу, и все-таки живу.
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,-
И в пять минут - лопаткой из ведерка -
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Хватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.
Люблю разъезды скворчащих трамваев,
И астраханскую икру асфальта,
Накрытую соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинских домов.
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана
И Тинторетто пестрому дивлюсь
За тысячу крикливых попугаев.
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.
Май - 19 сентября 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
