Такие смешные слёзы – пахнут йодом и чайками.
Приходят внезапно (ничто не предвещало),
уходят, не застёгивая платков – чванятся.
В юном возрасте
опасно играть с взрывчаткой
непредсказуемой дамы –
эксцентричной старости:
синие чулки,
лиловые губы,
отпечатки классной доски в причёске.
Ученики отказываются брать в руки мел –
им противен
её запах,
голос,
пластик жёлтых подсолнухов,
выглядывающих щенком из клетчатой авоськи.
Её раздражает ливень.
Вечером
гладила ручку дивана, как пуделя.
Пила ромашку.
Пропалывала сорняки бровей.
Рассматривала картофель синяков,
говорила:
«такие большие –
наверное, радиация».
Слушала железную дорогу в чашке.
Хрустела печеньем – почти как пальцами.
Считала пальцы:
пятый,
десятый…
порядок.
Чего же
всё такое глупое –
уровень носовского незнайки,
крузовские пятницы,
совсем кризисные воскресения?
На подоконнике
ухмылялось горе проросшее,
такое луковое-луковое…
Слёзы собирались в цепочку из разных звеньев.
Думала – одинаковые.
Считала минуты, года, кольца,
кольца на пальцах,
переходила на сосны,
делилась зарубками слов на губах,
вкладывала их в свои морщины несуществующие,
как тампоны…
А всего-то и нужно было,
что молчать
в компании Сартра
или хотя бы Джойса.
И ощущать себя лампочкой,
освещающей чужие страницы,
прижимая к лицу сухие водоросли
своих ладоней.
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
